Похоронные обряды

Описание: Фольклор, культура, этнография, традиция

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#41 Яробор » 30 декабря 2015, 21:07

О ВИДАХ ЗАХОРОНЕНИЯ У ПОЛАБСКИХ СЛАВЯН

ЗАХОРОНЕНИЕ В КУРГАНАХ.
В землях ободритов до сих пор сохранилось и изучено лишь совсем немного курганов, большинство из которых было найдено вне связи с большими могильниками и не содержало инвентаря. Потому, в качестве близкой параллели можно привести реконструкцию из хорошо изученного большого курганного могильника в Ральсвике на острове Рюген. Здесь известны как трупоположения, так и кремации в курганах, а сам похоронный обряд происходил примерно следующим образом. Кремация как правило осуществлялась на расположенных поодаль устринах. Прах из устрины собирался в урну, либо некую ёмкость из органического материала, археологически установить которую оказывалось невозможно. Ёмкость с прахом помещалась в основание будущего кургана, которое в некоторых случаях предварительно очищалась огнём или посыпалась песком. Возведению курганной насыпи предшествовала прощальная трапеза, кости от которой или же пища, предназначенная мертвецу на том свете, могли быть оставлены рядом с погребальной урной. В некоторых случаях рядом вкладывался и инвентарь из бытовых вещей или украшений (Herrmann/Wamke 2008, S. 27–34) – очевидно, такие мелкие детали обряда определялись уже
конкретно родственниками умершего и их возможностями. В других случаях урну не зарывали в основание кургана, а устанавливали на поверхности холма. В большинстве случаев основания курганов были овальными или округлыми, однако известны также квадратные и прямоугольные формы. Основания курганов могли обкладываться камнями.

ИНГУМАЦИЯ.

Захоронения такого типа бывали разных видов. Кроме уже упомянутых трупоположений под курганной насыпью, были широко распространены и обычные захоронения в земле, в гробах или без. Ориентировка захоронений также бывала разной, как восток-запад, так и север-юг; известны и захоронения в сидячем виде. Не раз высказывались предположения о связи такого обычая с христианским или скандинавским влиянием, однако таким образом объяснить далеко не все из известных случаев. Трупоположения известны у балтийских славян с самых ранних времён и, в том числе, и в таких и местах, где все письменные источники указывали в это время на ярую враждебность славян христианству и приверженность языческим традициям. По захоронениям такого типа удалось узнать и некоторые детали религии балтийских славян. Так, о вере в вампиризм или возможное возвращение покойника из загробного мира могут говорить так называемые «вампирские захоронения». На голову или тело покойника укладывались большие тяжёлые валуны, чтобы предотвратить его возвращение из могилы. Причём, такой обряд мог проводиться как при изначальных похоронах, так и после них, по всей видимости, если были основания ожидать «возвращения» покойника, так и уже после них. К примеру, раскопки в Ральсвике на Рюгене показали,что изначально один из покойников был захоронен по обычному обряду, но позже могилу его раскопали и, придавив тело тяжёлыми камнями, закопали вновь (Herrmann/ Wamke 2008, Taf. 61, Grab 140).

КАМЕРНЫЕ ЗАХОРОНЕНИЯ И ДОМА МЁРТВЫХ.
Сравнительно редким обрядом, полагавшимся лишь высокопоставленным членам общества – князьям или знати – были камерные захоронения. Тело умершего помещалось в выкопанную в земле большую, глубокую и обитую досками на манер «комнаты» или «камеры» яму, откуда и происходит название. Рядом с покойником укладывалось его оружие, украшения, бытовые вещи, еда и питьё. Богатый инвентарь таких погребений подтверждает знатное происхождение захороненных. Камерные захоронения известны из самых разных регионов балтийско-славянских земель: княже-ской крепости Старигард в Вагрии (Gabriel/Kempke 1991, S.179; Gabriel/Kempke 2011, S. 83,84, 156–159), Гросс Штрёмкендорфа недалеко от Висмара (Gerds 2011, S. 127), местечка Узадель в землях редариев (Schmidt 1992, S. 24), Вустерхаузене (Biermann 2009, S. 135), в районе расселения племён дошан и гаволян, острове Узедом (Fries 2001, S. 295–302; Biermann2009, S. 135–143), находящегося на реке Одре польского города Цедыни (Warnke 1982, S.201; Biermann 2009, S. 135–136), Ральсвика на Рюгене (Herrmann/Warnke 2008, S. 14), а также из находящихся в польском Поморье местечке Ципле (Biermann 2009, S. 139), южнее Гданьска, и Калдуса (Там же). В более южных областях Польши камерные захоронения извесны из Любово, Любони, Островожи, Скоковко (Biermann 2009, S. 142, Anm. 690).Такой обычай был распространён и у других языческих народов северной Европы, однако у балтийских славян, в силу того, что они приняли христианство позже других, он сохранялся вплоть до XI–XII вв. Сооружение особых камер для мертвецов и вложение туда личных вещей и даже пищи, должно было быть связано с соответствующими представлениями балтийских славян о продолжении жизни человека после его смерти в этом подземном жилище. Этот обычай сохранялся у балтийских славян ещё и в ранний христианский период и нашли отражение в странных полухристианских-полуязыческих захоронениях знати в виде необычайно больших гробов (Gabriel I, Kempke 2011, S. 139; S. 149) или захоронениях без камер, но с вложением богатого инвентаря, в том числе и посуды (Fillipowiak/Gundlach 1992, S. 60). Арабский источник X века ибн-Русте описывал подобный обряд у русов следующими словами: «Когда у них умирает кто-либо из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда, и вместе с ним кладут в ту же могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету. Наконец, в могилу кладут живую любимую жену покойника. После этого отверстие могилы закладывают, и жена умирает в заключении». Сравнив камеру мертвеца с домом, ибн-Русте очень точно передал саму суть этих славянских представлений о загробном мире. Так, кроме обычая подземных домов для мертвецов, у балтийских славян хорошо известен и обычай сооружения и их надземных аналогов. Такие надземные дома мёртвых нередко соседствовали на славянских кладбищах с камерными захоронениями и, со всей очевидностью являясь следом тех же представлений о продолжении жизни покойника в новом «доме», указывают в тоже время и на сложность языческих похоронных обрядов. По всей видимости, разные типы домов мёртвых предназначались для разных сословий, или могли быть связаны с разными смертями захороненных. В некоторых случаях, как в упомянутом выше могильнике Узадель в землях редариев, имеются указания, что и надземные дома мёртвых могли быть связаны с высшими сословиями. В просторной домовине здесь было найдено два мужских погребения-ингумации и кремационный прах ребёнка. На высокий статус одного из покойников указывает вложенный в могилу меч, у другого же из инвентаря был найден лишь нож, однако на черепе его была зажившая трепанация, в чём можно увидеть указание на жреческое сословие. Найденные в некоторых домах мёртвых осколки керамики указывают на то, что кроме ингумаций и оставления кремационного праха в ямах, в таких сооружениях могли помещаться и урновые захоронения, либо же – на тот же обычай вложения продуктов в могилу, что известен и
из камерных погребений. Не исключено также, что осколки керамики могли быть следами ритуальных трапез, проводимых родственниками умерших на их могилах. Такой обычай, корни которого уходят в языческую древность, известен и из других регионов северной и восточной Европы, где сумел сохраниться до Нового времени и быть зафиксирован этнографией. К примеру, в северо-западных областях России или в Белорусии деревянные дома мёртвых – домовины сохраняются на некоторых старых кладбищах и до сих пор.

ЛОДОЧНОЕ ЗАХОРОНЕНИЕ.
Другим похоронным обрядом, более характерным для знати, были лодочные захоронения. Несмотря на то, что количество захоронений в лодках на каждом отдельно взятом кладбище составляло лишь крайне маленький процент от общего числа захоронений, такой обряд, тем не менее был известен в большинстве портовых городов балтийских славян – Гросс Штрёмкендорфе (Gerds 2010), Ральсвике на Рюгене (Herrmann/ Wamke 2008, S. 39), Менцлине (Bleile/ Jöns 2006, S. 84, 85), на острове Узедом (Biermann 2009, S. 121), в Волине (Biermann 2009, S. 127, 128), Цедыне (Biermann 2009, S. 128). Во многих случаях похоронный обряд существенно различался. Могли использоваться как большие корабли (Ральсвик, Гросс Штрёмкендорф), так и совсем маленькие лодки, возможно, даже специально изготовленные для похорон. Можно предположить, что различия в величине лодок были связаны с социальным статусом умершего. Кроме того, что личные большие корабли могли иметь лишь представители знати или богатые купцы, указания на это находятся и в источниках. Обряд погребения в ладье у славян детально описал арабский путешественник Ибн-Фадлан, встретивший в X веке на Волге русских купцов-язычников: «Мне не раз говорили, что они делают со своими главарями при [их] смерти дела, из которых самое меньшее – сожжение, так что мне всё время очень хотелось познакомиться с этим, пока не дошла до меня [весть] о смерти одного выдающегося мужа из их числа… А именно: если [это] бедный человек из их числа, то делают маленький корабль, кладут его в него и сжигают его [корабль]… Когда же наступил день, в который должны были сжечь его и девушку, я прибыл к реке, на которой [находился] его корабль, – и вот он уже вытащен [на берег] и для него поставлены четыре устоя из дерева хаданга и из другого дерева [халанджа], и вокруг них поставлено также нечто вроде больших помостов из дерева. Потом [корабль] был протащен, пока не был помещён на это деревянное сооружение… Потом явился ближайший родственник умершего, взял палку и зажёг её у огня. Потом он пошёл, пятясь задом, – затылком к кораблю, а лицом к людям, [держа] зажжённую палку, в одной руке, а другую свою руку на заднем проходе, будучи голым, – чтобы зажечь сложенное дерево, [бывшее] под кораблем. Потом явились люди с деревом [для растопки]и дровами. У каждого из них была палка, конец которой он зажёг. Затем [он] бросает её в это [сложенное под кораблем] дерево. И берётся огонь за дрова, потом за корабль, потом за шалаш, и мужа, и девушку, и [за] всё, что в нём [находится]. Потом подул ветер, большой, ужасающий, и усилилось пламя огня и разгоралось это пылание… И в самом деле, не прошло и часа, как корабль, и дрова, и девушка, и господин превратились в золу, потом в [мельчайший] пепел… Потом они соорудили на месте этого корабля, который они [когда-то] вытащили из реки, нечто вроде круглого холма и водрузили в середине его большое бревно маданга, написали на нём имя [этого] мужа и имя царя русов и удалились…» (Крачковский1956, 102–115). Кроме величины кораблей, лодочные захоронения различались и по типам обрядов. К примеру, если с острова Рюген известна идентичная описанным ибн-Фадланом кремация в большой корабле с последующим возведением над местом кремации кургана, то в могильнике Гросс Штрёмкендорфа большие корабли не были преданы огню, хотя и не содержали ингумаций. Оставленный в них для покойников инвентарь – керамика и оружие, впрочем, позволяет предположить, что здесь же мог быть захоронен и несохранившийся за века прах умершего. В таком случае, это было бы наглядным примером смешения обоих традиций знатных могил – лодочных и камерных захоронений, так что закопанный с прахом и инвентарём корабль, мог представляться и чем-то вроде «нового дома» умершего. Находки лодочных захоронений у балтийских славян известны в приморских городах, что вполне объяснимо. По всей видимости, обычай захоронения в лодке предполагался для тех людей, кто и при жизни много времени проводил в корабле – в первую очередь купцов, но возможно также и воинов или пиратов – и был всё тем же отголоском представления о загробном мире, согласно которому, человек продолжал жить в другом мире такой же жизнью, что и на земле, и потому там ему требовались наиболее важные при жизни вещи – дом, корабль, оружие, еда, личные вещи, в более редких случаях даже кони, животные или приближённые (жёны, слуги, наложницы). В поморских захоронениях, оставленных в совсем небольших лодках, можно предположить захоронения рядовых купцов. Такие захоронения бывали или без инвентарны, либо содержали самый простой небогатый инвентарь – ножи, пряслица. Вкла- дываемые в такие ладьи монеты могут указывать на наличие известного по древнегреческой мифологии представления об необходимости уплаты за вход в подземный мир. Кроме лодочных, находки монет известны и из других типов захоронений – курганов и грунтовых ингумаций. В обряду лодочных захоронений принято относить и каменные кладки в форме «ладей» (вытянутого эллипса), внутрь которых помещались, как правило, кремационные захоронения. Такие каменные кладки известны у северозападных славян в основном в Поморье: в Менцлине (Schoknecht 1977, S. 9-36), Русиново (Filipowiak 1989, S. 711–715), Слоновице (Müller-Wille 1968/69, S. 187, 86) и Радчиево (Müller-Wille 1968/69, S. 187, 87). Некоторые археологи связывают с обрядом лодочных захоронений и найденные в славянских погребениях в Росток-Альт Бартельсдорфе, Росток-Диркове и Волине (Biermann 2009,S. 121) корабельные заклёпки, предназначение которых остаётся неясным

ЗАХОРОНЕНИЯ В КУРГАНАХ БРОНЗОВОГО ВЕКА И МЕГАЛИТАХ.

Хотя такие типы захоронений и не отличались по обряду от вышеописанных и были либо кремациями, оставляемыми в урнах, либо трупоположениями, их всё же стоит выделить в отдельную группу. Такие захоронения нередки (Schuldt 1971, S. 82; Warnke 1982), происхождение же их загадочно. С одной стороны, едва ли славяне могли не знать, что хоронят своих покойников на более древних могилах, с другой стороны, некоторые дома мёртвых, в которых было найдено по нескольку захоронений, как и вторичные захоронения на курганах или, как это было в случае Старигардского камерного захоронения – вторичные захоронения поверх камеры, указывают на наличие у балтийских славян чего-то вроде традиции семейных усыпальниц. Любопытным в данном случае кажется и то, что дольмены и строились изначально (в каменном веке) как гробницы, в которых хоронили зачастую на протяжении поколений. Вопросом остаётся лишь, почему славяне хоронили мертвецов на месте чужих могил – считали ли они тех древних погребённых в дольменах и курганах бронзового века своими предками? Этот вопрос пока остаётся открытым. Возможно такой обычай стоит рассматривать в связи с использованием славянами дольменов в культовых целях. На многих из каменных дольменов северо-восточной Германии найдены такие же знаки и углубления, как и на почитавшихся славянами больших валунах. Так же многое говорит и за то, что одна из главных святынь Вагрии – посвящённая богу Прове дубовая роща возле Старигарда – находилась на месте самого большого мегалитического сооружения северной Германии (Gabriel 1991a, S. 73). Курган, скрывающий огромный дольмен, представляет из себя целую гору, а на вершине был найден прямоугольный славянский курган, или возможно – остатки домовины. Несмотря на накопление достаточно большого материала по вторичным славянским захоронениям на местах более древних захоронений каменных или бронзовых веков, как и на кладбищах римского периода, вопрос это связях и происхождении такого обряда или даже представлений, до сих пор практически не изучен, а материалы разных научных дисциплин не систематизированы и не сопоставлены.....

Источник: А. Пауль. «Балтийские славяне. От Рерика до Старигарда»
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#42 Яробор » 23 января 2016, 18:34

"...Поминальная пища — пища мертвых (о ее двойной реальности см.: Богатырев, 1971, с. 187). Известны широко распространенные представления о том, что запасы еды для живых находятся в ином мире. Такие ее признаки, как избыточность, неполная готовность (например, недопеченный хлеб), наличие специальных поминальных блюд и напитков (прежде всего кутьи и киселя) и другие отчетливо указывают на “происхождение”. Правила обращения с такой пищей отличаются от обычных: хлеб не режут, а ломают; мясо едят руками (Гнатюк, 1912, с. 420). Показательно, что может меняться даже приглашение к трапезе: во Владимирской губ. вместо “Кушайте!” на поминках говорят: “Питайтесь!” (Завойко, 1914, с. 98).
Как живые на всех этапах похоронного обряда делятся с покойным, выделяют его долю, так и покойный на поминальной трапезе делится с живыми. В этом отношении поминальную трапезу можно рассматривать как распределение доли покойного между живыми. Такая доля не имеет значения при жизни, но становится весьма значимой после смерти. Ее смысл выражен в приводившейся ситуации первой встречи, когда от имени покойного первому встречному дается хлеб или холст. Распределение доли между живыми происходит и на годовых поминках. В Минской губ. перед днем поминовения печется “заздоровный хлеб”. Этот хлеб разрезается на части по числу семейств в деревне и разносится по домам накануне праздничного дня, “чтобы каждый мог съесть ее натощак и помянуть покойника добрым словом” (Шейн, 1890, I—II, с. 585—586).
По справедливому наблюдению О. А. Седаковой, поминальная трапеза является воплощением идеи взаимности, одновременности действий “давать” и “брать” (Седакова, 19836, с. 117). В этом смысле характерно, что участники поминок не только угощаются, но и угощают умершего: для него кладут на край стола первую ложку (или первые три) каждого блюда и отливают часть напитка, ср. приглашение покойника выпить на белорусских хаутурах: “Данила, Данила! ходзи, выпи чарочку горелки!” (Шейн, 1890, I—II, с. 566). На Русском Севере в сороковой день, когда ждут покойника домой, устраивается специальная трапеза только для него. “Хозяева кланяются порожнему месту и говорят: „Кушай-тко, родименькой!"” (Куликовский, 1890, с. 57)..."
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#43 Яробор » 29 марта 2016, 18:09

КАПИЩЕ И КЛАДБИЩЕ. РИТУАЛЬНЫЕ УБИЙСТВА?
Тезис капище может служить кладбищем и наоборот, кладбище есть капище (или любое другое обозначение священного места проведения ритуалов) возникли в глубокой древности балто-славянского единства и дожили до наших дней. Об этом свидетельствуют и языковые данные: в литовском языке kãpas«могила», а kapaῖ «кладбище» (В.Н. Топоров Исследования по этимологии и семантике, том 4, книга 1, М. 2010, С.174), и находки очевидных захоронений на древних капищах (в том числе и на капищах с берегов Збруча), и тот факт, что могилы до сих пор являются местами проведения разнообразных (не только христианских поминальных) обрядов и магических действий. Например, до сих пор в народе широко распространено поверье о том, что просьбу приснившегося покойника о «передачи» ему какой-либо вещи необходимо выполнить прикопав эту вещь в соответствующее захоронение.

Но вернемся к капищам, усеянным костями: когда мы читаем археологические отсчеты типа: «…недалеко от Волина в Польше, открыта яма, в которой находились два человеческих черепа, кости животных, фрагменты сосудов. Рядом с ямой на кострище среди камней лежал также кусок черепа человека. Жертвенная яма с шестью человеческими черепами открыта в Праге…» (Русанова, Тимощук, «Языческие святилища древних славян», М. 1993, с. 16-17), не стоит верить выводам даже самых уважаемых авторов о том, что это следы ритуальных убийств человека, имеются и иные объяснения, разрушающие образ «язычника-дикаря».

Удивительно, но некоторые конкретные комплексы археологических находок могут быть объяснены фольклорными текстами.Вот, например,опять же в Польше, около Плоцка, на горе Тумской "На площадке (рядом с большим кострищем и камнем-алтарем) находились череп ребенка 12-ти лет, кости животных, в том числе коня, сосуд с железным шлаком, обломки посуды и в землю был воткнут меч. Площадка датируется Х в. и судя по находкам, здесь скорее всего совершались обряды, связанные с военным делом. В Плоцке обнаружено ранее свидетельство о человеческих жертвоприношениях. До Х в., до завершающей и наиболее развитой фазы язычества, данных о таких жертвах нет" (Русанова, Тимощук, «Языческие святилища древних славян», М. 1993, с. 118).

Лично у меня при чтении этого текста возникают большие сомнения в наличии здесь человеческого жертвоприношения (тем более «первого»), хотя я и являюсь сторонником их наличия в славянском язычестве. При упоминании Польши, ребенка 12-ти лет, меча и коня идут ассоциациифольклорные, эпические точно "ложащиеся" на описанную археологами ситуацию. Речь о группе былин осудьбе сына Ильи Муромца, прижитого русским богатырём от королевы Латынгорской (варианты: баба Латыгорка, Златогорка и т.п.). «Латынгорой» на Руси называли латинские, то есть католические страны, из которых ближайшей к Руси являлась Польша. В воронежском варианте этого сюжета геройговорит прямо: «Матери польки я, отца Ильи Муромца» (Ф.Селиванов «Былины Воронежской губернии» в сборнике Русский фольклор ХХVII, Спб. 1993, с. 82).

Ребенка назвали Сокольник (Сколотник, Подсокольник) и он в 12 лет выезжает в поле искать ратных приключений. Во всех многочисленных вариантах былины отмечается молодость героя, достаточночасто указывается егоконкретный возраст и это всегда 12 лет: "А родился тут Сокольницёк-наездницёк./А ише от роду Сокольнику двенаццэть лет..." (Григорьев, "Архангельские былины...", том 3, Спб. 2003, с.327).Мы могли бы «списать» такой возраст героя на художественное преувеличение, если бы не «Поучение Владимира Мономаха», в котором князь и воин в начале 12 века пишет: «… трудился я в разъездах и на охотах с тринадцати лет. Сначала я к Ростову пошел сквозь землю вятичей…». Напомним, что в то время пройти сквозь земли воинственных вятичей для русского было геройством, то есть в мемуарах Мономаха документально засвидетельствован успешный боевой выезд тринадцатилетнего ребенка.

Итак, по материалам былины, двенадцатилетний Сокольникна богатырском коне, в полном воинском вооружении едет на Русь из Польши, где вступает в бой с родным отцом Ильей Муромцем. Отец узнает сына по перстнюищадит его, но Сокольник после "братания" вероломно нападает на батьку, и тот:"Отрубил у Сокольника буйну голову/...А воткнул где главу да на востро копьё..."Или:"Разрубил где старой да в мелки цереньё, /Разбросал где Сокольника по цисту полю…" (Там же, с. 332, 584). Обратим здесь внимание не только на отрубленную голову, но и на перстень, по которому Сокольник был опознан (нам это пригодиться ниже для опознавания другой персоны). В Средневековой воинской культуре эти предметы- мужские щитковые перстни с родовыми знаками - были широко распространены в Европе и Азии и выполняли функции, которые впоследствии "взяли на себя» именные бляхи, браслеты, погоны.

По обычаю того времени, родственники могли выкупить у победителя голову 12-ти летнего воина, его оружие, коня и разложить все это на западноевропейском капище (несмотря на принятую "латинскую веру" и там «реликты язычества» обнаруживаются до 12-13 веков), а части тела остались в "чистом поле" Киевской Руси.Когда генетическая экспертиза станетпроще и дешевле, может быть, к этому конкретному черепу из Польши найдется«полный комплект» в степях Украины.

Археологи отмечают, чтогородища-святилища Подолии на берегах Збруча,в водах которого был установлен Идол,более других славянских святилищизобиловали разрозненными останками людей и частями туш животных.На фоне того, что Подолию до последнего времени называли «край вечной войны», «вечное поле битвы», наличие на её капищах большого количества костейговорит не о «кровавых человеческих жертвоприношениях проклятых язычников», а о совестливости, порядочности и набожности местного как языческого, так и христианского населения, собиравших останки погибших в священных местах с проведением соответствующих ритуалов.

Особенно трогателен череп младенца в обрамлении жертвы - ножек теленка,помещённый в хлебную печь для посмертного «выпекания» в мире Богов, находящуюся в урочище с выразительным названием «Бабина долина» у северного подножия горы Звенигородгде в 19 веке стоял идол, изображающий женщину, которыйразбили и традиционно использовали в фундаменте какой-то постройки (Русанова, Тимощук «Языческие святилища …», М. 1993, сс.49, 77, 95; об обряде «перепекания» младенцев в печи см. http://www.softmixer.com/2013/07/blog-post_2243.html).

У читателей, знающих воинские обычаи тех времён, может возникнуть вопрос о том, как «на руках» родных мог оказаться целый череп младенца, ведь малым детямголовы не секли, с ними вороги расправлялись другими способами, известнымииз письменных источников (см. напр., «Моление Даниила Заточника»). На этот вопрос находим ответ в группе песен Полесья, украинско-белорусского пограничья, «Няньки у забытого в поле ребёнка», в которых свекровь нагружает невестку множеством работ, и та забывает младенца в поле, бежит за ним, встречает соколов или волков, которых спрашивает о ребёнке, они отвечают, что видели у дитя трёх нянек: «Перша нянька у очи заглядайе,/А друга нянька кiшечкi сотайе,/Третья нянька косточкi розноси…» (Смирнов Ю.И. «Эпика Полесья», в сборнике Славянский и балканский фольклор, М. 1978, №6, С. 229).

В другом варианте песни говорится конкретно о голове, по которой мать опознает дитя:
«Адин (волк) гаворит: «Давайтя дялить!
Каму ручычку, каму ножычку…
Роднай мамычки – хоть галовычку…
…на прызнанейка…» (Марченко Ю., Петрова Л. «Балладные сюжеты в песенной культуре русско-белорусско-украинского пограничья» в сборнике Русский фольклор ХХVII, Спб. 1993, с. 220-221).

Да, жанр баллады появился сравнительно недавно, но в данных песнях описывается типическая ситуация, имевшая место на протяжении тысячелетий: свадьбы хлеборобов игрались в самый обильный период года – осенью и через девять месяцев, в апреле – мае рождалась «первая партия» детей, которым к уборочной страде было несколько месяцев. Этот факт нашел отражение не только в фольклоре, но и в живописи: художники 19 века любили писать крестьянок с грудными детьми на жатве и сенокосе. Однако, в отличие от умиротворяющих панорам крестьянской жизни этих полотен, устное народное творчество акцентирует наше внимание на её трагическом аспекте.

Знаменательно, что мать идёт отмаливать растерзанного ребенка не в церковь, а в священный языческий локус - на перекрёсток дорог, а факт гибели ребенка связывается с обработанной нивой, то есть воспринимается как жертва Матери Сырой Земле:

«- Ох ты, нiва мая, ты паораная,
Ты, дзецiна мая, ты разорванная,
На растонушках да й отмулёвана! (Смирнов Ю.И. «Эпика Полесья (по записям 1975 г.)», в сборнике Славянский и балканский фольклор, М. 1981, №1, с. 230).

Такую же «языческую реакцию» в шоковом состоянии горя от потери родных и массовой гибели народа мы видим и у православного князя Ингваря Ингоревича, он, хотя и позвал попов, но: «… похоронил матерь свою и снох своих с плачем великим вместо псалмов и песнопений церковных…и собрал рассеченные части тела брата своего…и повелел нести их нести во град Рязань, а честную главу его сам князь…до града понёс и целовал её любезно…» (Повесть о разорении Рязани Батыем/Литература Древней Руси, М. 1990, С.188, 190).

Мать растерзанного ребенка могла собрать и закопатьна перекрёстке, под порогом дома или разложить на капище некоторые из этих младенческих «косточек разнесенных», а через столетия, археологи, найдя обглоданные останки неполного скелета в этих местах, поспешат объявить находку человеческим жертвоприношением локопалам, духам дома или «кровавым истуканам» с явными признаками каннибализма. Я полагаю, что в археологические экспедиции давно пора включать судмедэкспертов и аналитиков-криминалистов для более объективной оценки найденных «следов ритуальных убийств».
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Владимир
Владимир

#44 Владимир » 29 марта 2016, 20:20

Атрибуты славянского погребального обряда эпохи "двоеверия"

Устроение гроба

Изготовление гроба уподобляется строительству нового дома. На Карпатах и Русском Севере в стенках гроба на уровне плеч делали отверстия наподобие окошек, в которые вкладывали оконное стекло. Маленькое окошко, иногда отверстие, прикрытое доской, имелось и в русских гробах-колодах. Окна делают для того, чтобы умерший мог выглядывать из своей «хаты», чтобы душа время от времени видела свое тело, чтобы умерший мог смотреть на других покойников.

Традиционным материалом для гроба у всех славян являются деревянные доски. Они изготовляются из дуба, бука, ясеня, клёна, хвойных вечнозеленых деревьев — сосны, пихты, ели, кедра. Повсеместно остерегаются употреблять осину, считая ее проклятым деревом. Гробы - колоды, выдолбленные из цельного древесного ствола, чаще дубового или липового, у русских существовали до 19 в., особенно в среде раскольников. Головной конец гроба -колоды часто бывал закруглен в виде человеческой головы.

Гроб сколачивали из нескольких простых некрашеных, часто неструганых досок. Повсеместно на крышке углем, сажей рисовали один или несколько крестов. Размер гроба должен был точно соответствовать росту покойного (если гроб велик, то в доме будет ещё покойник, если тесен, то душа покойника не будет находить себе места) поэтому перед изготовлением гроба делали мерку.

В некоторых славянских регионах существует запрет домочадцам и близким родственникам умершего делать для него гроб; гроб делают соседи, односельчане, дальние родственники, деревенский столяр, либо его покупают готовым. Отказ делать гроб почитается тяжким грехом. Белорусы верят, что умерший будет беспокоить по ночам того, кто во время изготовления гроба переступит через гробовую крышку. Готовый гроб окуривают воском, травами, освященными в день Ивана Купалы и в Вербное воскресенье; кладут внутрь столярные инструменты, которыми пользовались при его изготовлении, закрывают крышкой и умывают над ним руки. Стружки и щепки, оставшиеся после изготовления гроба, не выбрасывали, а клали в гроб на дно, набивали ими подушку вместе с листьями березового веника, пускали по воде, выносили за село, в поле; высыпали на дороге перед домом умершего, придавив их камнем, в знак того, что в доме покойник; вносили в хату вместе с гробом, разбрасывали по полу и ставили на них гроб; бросали в огонь, на котором готовилась поминальная трапеза. В некоторых славянских регионах стружки от гроба сжигали на улице вместе с одеждой покойного, полагая, что покойник приходит греться. Наряду с этим у русских существовал запрет жечь щепку от гроба (т. к. покойнику будет жарко). Сделав гроб, работник несет его в дом покойного, идя как можно быстрее, набегая встреч с кем-либо. Встретив беременную, он бросает гроб на землю и заставляет женщину трижды обойти гроб, пятясь задом.

При внесении гроба в дом соблюдаются различные правила, напр.: в этот момент из дома выходят все присутствующие, особенно беременные женщины, запрещается вносить в дом пустой гроб, поэтому в него кладут столярные инструменты и т. д. Гроб обносят три раза вокруг стола справа налево и кладут под главную балку в хате, на лавки, табуретки, доски, но не на стол.

Широко известен обычай заготавливать себе гроб задолго до смерти и хранить его на чердаке. Русские почитают это предзнаменованием долгой жизни. Часто в гробу хранили зерно и, если в доме никто не умирал, его брали на посев, подавали как милостыню. Белорусы верили, что, если оставить заранее сколоченный гроб пустым, не насыпав в него жита, он «притянет» к себе мертвеца.

Изготовление постели

Дно гроба выстилают соломой, сеном; щепками, стружками и другими отходами от гроба; сухими березовыми вениками, часто развязанными и разрубленными, или листьями от них. Белорусы поверх прутьев развязанных веников клали поперек гроба пояс и застилали все длинным куском холста, веря, что покойник должен явиться на «тот свет» опоясанным. Сверху лиственную и другую подстилку покрывают белым холстом, простынью, платком, рушником. Во Владимирской губернии в гроб стелили лоскутки от савана. В некоторых регионах Полесья стелят скатерть, на которой освящали пасху. Подушка в изголовье гроба набита сухими листьями березовых веников, сеном, сухими пахучими травами и пр. По русскому обычаю, подушку набивали обрезками ткани, из которой шили погребальную одежду, а также куделей; в некоторых местах кудель не клали из опасения, что не уродится лен. Повсеместно остерегаются набивать подушку куриным пером.

Одежда покойника

Покойника переодевали в смертную (белую) одежду, на которой не должно было быть узлов; избегали также завязок и застежек (чтобы вдова или вдовец могли вступить в новый брак); часто требовалось, чтобы одежда была новой; в любом случае в ней не должно было быть дыр, т. к. через них покойник мог «высмотреть» кого-то из родных и увести за собой. Во время одевания покойника с ним разговаривали, обращались к нему по имени. Девушку, умершую до вступления в брак, хоронили в свадебной одежде, у украинцев ее гроб сопровождал «жених» — таким образом в обряде преодолевалось нарушение жизненного цикла.

Предметы, которые кладут в гроб

По поверьям, умерший сохраняет свои прижизненные потребности и пристрастия, поэтому в гроб кладут пищу — хлеб, пироги, различные виды злаков, кружку меда или пива, бутылку водки, вино, воду, масло, соль, сахар и т.д. Повсеместно помещают в гроб полотно и одежду (сам гроб как вместилище сравнивается с одеждой: «И деревянный тулуп по мерке шьют»): мужчине в изголовье — шапку, женщине — чепец или платок беременной — пеленки и детские игрушки, умершим до брака — венок, фату и пр. Курильщику кладут в гроб табакерку с табаком, трубку, кисет, хромому — его палку или костыль, сапожнику — шило плотнику — топор, портному — иглу. У всех славян известен обычай класть в гроб деньги как «подорожную» на «тот свет».
Колдунам, самоубийцам, опасным покойникам, чтобы предотвратить их «хождение», кладут в гроб освященные травы, освященный на Пасху хлеб, ладан; мак, чтобы самоубийца его собирал; терновник; кресты из осины и т.д. В гроб клали предметы, которые надо было «выпроводить» из земного мира: сено, на котором лежал покойный в хате, сосуд, из которого соборовали перед смертью гребень, которым причесывали, и т.д. Аналогичным образом избавлялись от болезней (например, клали в гроб рубашку больного), от вредных насекомых и пр. Повсеместно кладут в гроб предметы целью передать их на «тот свет» другому покойному. Если в доме один за другом умирали двое, в гроб второго усопшего клали куклу, домашнюю птицу, голову черной курицы «взамен третьего покойника».

Могила

Могила считается “святыней”, которую нельзя осквернить: испортить, распахать и тем более — раскопать, чтобы украсть из нее сохранившиеся вещи. Запрещается не только забирать вещи, оставленные на могиле, но и бросать на нее что-либо (например, землю при выкапывании другой могилы).
Могилу копают на месте, выбранном заранее родственниками или самим покойным при жизни. Близким людям обычно запрещается копать могилу. В Белоруссии, например, это делали бесплатно старики или нищие, при этом они избегали разговоров о покойнике; закончив работу, объявляли убиравшим усопшего женщинам, чтобы они вылили в могилу воду, которой обмывали тело. При выкапывании могилы запрещалось присутствовать жене умершего, а также женщинам, недавно потерявшим кого - нибудь из родных. Если при копании могилы обнаруживаются более ранние захоронения, то могильщики бросают туда деньги и другие ценные вещи, чтобы потревоженные мертвецы “не прогнали” вновь пришедшего.

Если могила оказывалась мала для гроба и ее приходилось расширять, то это означало, что вслед за погребаемым туда же отправится новый покойник, обычно — его родственник. Подобное объяснение на Витебщине приводилось и в том случае, когда могила была слишком велика: верили, что одной жертвы мало и появится следующая, Особенно опасными представлялись такие происшествия, как осыпание краев могилы и падение в нее кого-нибудь из сопровождавших покойника.

Заколоченный гроб опускали в могилу на веревках или на длинных широких полотенцах, чтобы дорога на “тот свет” была широкая, как полотно. В это же время присутствующие бросали в могилу различные вещи: деньги (чтобы покойник выкупил себе место на кладбище, на “том свете”), одежду (платки, шарфы, пояса), полотно, использовавшееся для шитья савана, а также иголки и нитки (чтобы ими не воспользовались для колдовства ведьмы); туда же сметали и зерно, которым посыпали гроб при выносе из дома. В могилу, как и в гроб, иногда опускали любимые умершим при жизни предметы (например, инструменты для ремесленников и т.п.). На Русском Севере гроб с висельником ставили в могиле вертикально. У многих славян сохранился обычай разбивать о спущенный в могилу гроб глиняную посуду, например ту, в которой приносили на кладбище вино и масло для окропления могилы (как это делалось у южных славян).

Во многих областях Украины и Белоруссии был распространен обычай “печатать могилу”: украинский священник под особые песнопения чертил железной лопатой знак креста над могилой и крестообразным движением бросал на гроб землю; белорусы перед опусканием гроба в яму или по насыпанному уже пригорку стучали с четырех углов крест-накрест лопатой. Погребение без такого “печатания” считалось неполным: именно оно не позволяло покойнику выйти из могилы.

В Олонецкой губернии вдоль могильного холмика клали лопату, которой засыпали гроб, а сверху ставили перевернутый горшок с углями. Белорусы на засыпанной могиле сразу делают крест, хотя бы маленький, временный, пока не поставят новый, в рост человека. На могиле ребенка, родившегося мертвым, разжигают костер из осиновых веток, на могиле некрещеного ребенка оставляют камень или треугольник из осинового дерева. На могиле самоубийцы также оставляли камень; их могилы устраивали и вне пределов кладбища: русские — в глухих местах и оврагах, белорусы — на перекрестке и холмиках в лесу, чтобы они были видны отовсюду. В Закарпатье на могилы самоубийц, обычно похороненных на месте преступления, бросали камни.

В день похорон на могиле устраивались поминки. Принесенные кушанья, состоявшие из кутьи или “кануна”, а также блинов, пирогов, медового напитка и др., бросали на могилу. Остатки блюд часто оставляли на могиле для умерших, отдавали нищим. По данным археологии, в древности поминки у восточных славян совершались непосредственно на могилах. До сих пор такие поминальные обряды и обычаи, как “будить покойника”, “поднимать воздух”, “приклады” (белорусский поминальный обычай, связанный с обустройством могилы), Радуница и др. происходят под открытым небом, на могилах.

Могила умершего становится для родственников заменой и воплощением его самого: могилу или памятник на ней целуют, обнимают.
Могила как место вечного пребывания умершего благоустраивается и нередко оформляется в виде дома. Так, белорусы устанавливали на могилах прямоугольные деревянные сооружения. Такой “приклад” напоминал крышку гроба, он имел окошечки и покрывал весь пригорок целиком; нередко его называли “хаткой”. У русских установленные на могилах кресты с двускатным покрытием и с иконкой иногда носят название “часовенка”. На Русском Севере помимо обычного креста можно увидеть продолговатое четырехугольное сооружение (“голубец”), открытое сверху или же покрытое плоской крышей, на которой ставят крест. На могиле делают и своеобразный “сад”: сажают цветы, плодовые деревья. В Гомельском Полесье на Радуницу следовало, например, посадить на могиле дерево, а вокруг нее воткнуть березовые прутья.

Могильная земля считалась очень опасной: её остерегались приносить домой; людей, копавших могилы, заставляли разуваться и вытрясать землю из обуви; никто из домашних не решался до нее дотронуться.

Вынос покойника и дорога на кладбище

Умершего выносили обязательно ногами вперед, чтобы он не вернулся домой; при этом стучали гробом три раза о порог, возвещая о прощании умершего с домом; рисовали кресты при выходе из помещения, где лежал покойный, и на пороге дома; останавливались на пороге и опускали гроб вниз, устраивая таким образом покойному первый отдых; тянули гроб через порог в знак тяжелого расставания покойного с домом, лили вслед воду и т.д.. При выносе гроб и окружающее пространство (дом, лавки, а также двор) осыпали зерном, хмелем или бросали рожь, пшеницу вслед процессии и при выносе гроба со двора, чтобы покойный не унес с собой свою долю, чтобы после смерти хозяина хлеб продолжал давать урожай, чтобы в доме больше не было смерти. Во дворе гроб с покойным поворачивали в сторону дома и три раза поднимали для прощания покойного с домом. Дверь дома закрывали и запирали на ключ, пока не скроется из виду похоронная процессия, чтобы смерть больше не подступилась к дому, или, наоборот, открывали все двери и окна, чтобы душа нашла поскорей выход из дома. В конце деревни похоронная процессия обязательно останавливалась: здесь гроб поворачивали и поднимали три раза, «чтобы умерший попрощался»; аналогично поступали на всех перекрестках во время пути следования. Если на пути к кладбищу имелся лишь один перекресток, процессия тем не менее останавливалась три раза. На перекрестке во время движения похоронной процессии сжигали солому, на которой лежал покойник, его одежду и пр. В некоторых регионах было принято перепрыгивать или перешагивать через этот костер, чтобы не бояться покойника или избавиться от болезни. Белорусы через такой костер, устроенный при приближении похоронной процессии к кладбищу, провозили на специально обученном коне повозку или сани, где стоял гроб с покойным. На последнем перекрестке перед кладбищем покойного встречали все умершие, поэтому там также останавливалась процессия. У домов родственников и знакомых процессия также останавливалась или замедляла ход.

На Русском Севере хозяйка дома льет воду вслед погребальному шествию — заливает след. Во время движения похоронной процессии перед ней сыплют на дорогу зерно, бросают еловые ветки. В некоторых областях еловые ветки бросают в одну сторону — стволовым сучком к дому, веточками к церкви, чтобы покойный «не возвращался домой», чтобы дорога была загорожена. Возвращаться с кладбища следовало другой дорогой, отличной от той, где шла похоронная процессия.

При перемещении гроба из дома на кладбище его несли на холсте, на полотенцах, на веревках, на шестах или носилках либо везли на телеге или на санях (в т. ч. и летом).
Мужчин, которые несли на себе гроб, перевязывали длинными холстяными полотенцами в знак печали и в виде подарка от лица усопшего. Ближайшим родственникам не разрешалось нести гроб.

Во время движения похоронной процессии первому встречному подавали специально приготовленные для этой цели хлеб, полотно (считалось, что даже первой встреченной собаке следовало подать хлеба, «чтобы поминала»).
Похоронная процессия до самой церкви сопровождали причитания, причем голосящие женщины шли с расплетенными косами и сменяли друг друга, некоторые держали при этом руки на гробе. В отдельных регионах в это время голосили как можно громче, чтобы голос доходил «до Бога» и чтобы услышали умершие и проводили нового покойного в свой мир.

Поведение родных во время и после погребения

К покойнику нельзя подходить женщине во время месячных (иначе они не прекратятся до самой смерти); нельзя подходить и смотреть на покойника беременной женщине — это может погубить плод; при крайней необходимости следовало привязать на руку красную нитку или шнурок в качестве оберега или держать за пазухой крашеную деревянную ложку или красный лоскут.

Пока не похоронят покойника, с родней никто не здоровается. В поминальные дни запрещалось мазать печь; после захода солнца запрещалось выливать помои и выбрасывать мусор. С момента кончины в доме прекращается всякая работа, иногда даже готовить пищу уходили к соседям. Пока покойника не вынесут из дома, стелют скатерть изнанкой вверх, выворачивают наизнанку фартук и головной платок. До выноса гроба нельзя мести пол, чтобы не вымести живых, или следует мести «под него»; нельзя выбрасывать мусор из дома (его надо выносить вслед за гробом), заготавливать сало, квасить капусту, солить огурцы, т. к. все сгниет. Пока покойник не похоронен, в доме нельзя прясть и ткать; красить ткацкую основу; шить и вязать, «чтобы не пришить тоску». Нельзя работать в поле — пахать, возить навоз ит.п., иначе ничего не уродится; нельзя работать семь дней, иначе семь лет земля будет мертвой; в селе никто не сеет и не сажает, не начинает строить дом.

По возвращении в село участники похорон мылись в специально натопленной для этого бане, мыли руки, лицо, держали руки над горящими углями, снимали обувь, чтобы не занести в дом кладбищенской земли; запрещалось также заходить в чужие дома, чтобы не принести несчастье. На лошади, везшей покойного, вернуться с кладбища мог только старый, больной человек, не находящийся в родстве с покойным. Лошадь распрягали на гумне, где ее и оставляли, отдельно от других коней, пока ее не использовали для какой-нибудь работы по хозяйству. По возвращении с похорон телегу, на которой везли покойного, ставили вертикально, «чтобы покойнику легче было доехать до неба».


Все эти атрибуты служат для того, чтобы исключить возвращение покойника назад или не усугублять его посмертную участь.

По материалам А.А.Плотниковой, E.E. Левкиевская, В.Я.Петрухина.

Владимир
Владимир

#45 Владимир » 29 марта 2016, 23:37

Похоронныя обрядности поморскаго населенiя содержатъ въ себѣ очень много оригинальнаго и стариннаго. Здѣсь можно встрѣтить цѣлый рядъ повѣрiй. Такъ народъ вѣритъ, что мертвецъ „все слышитъ и видитъ“ до тѣхъ поръ, пока его не опустятъ въ могилу, и только послѣ третьей лопаты земли, брошенной въ могилу, мертвецъ прiобщается къ небу и навѣки избавляется отъ мiрскихъ суетъ.

У одра покойника собираются всѣ близкiе къ нему люди. Здѣсь вы слышите плачъ съ причитанiемъ людей, которые со смертiю этого человѣка потеряли опору и защиту въ тяжелой и суровой борьбѣ за свое существованiе…

Главные „вопы“ начинаются въ такъ называемый моментъ „снаряженiя“ покойника. „Снаряженiемъ“ здѣсь называется приготовленiе въ загробную жизнь. Приведу „вопъ“ дочери къ матери. Послѣ „снаряженiя“ дочь садится на лавку, вокругъ нея собираются всѣ родные и знакомые и она съ плачемъ, которому вторятъ всѣ окружающiе ее, начинаетъ причитывать:
„Куды снарядилась, куды сокрутилась, моя красна красигорка, не въ цвѣтно платьице лазурево?
Ужъ раньше этой поры, раньше этого времени не снаряжалась да не сокрутилась не во цвѣтно платьице лазурево. Ужъ куды-то нонѣ походишь, да куды поѣзжашь, на кого ты меня оставляшь, на кого ты меня бросашь? Охъ, я глупая да неразумная, побѣдна моя головушка, сокрутилась да снарядилась моя красна красигорка на вѣчную жисть безконечную.
Ужъ закатилось Божье теплое красное солнышко за горы высокiя, за темные лѣсы дремучiе, за мхи, за болота зыбучiя, за ручьи пѣной-идучiе (текучiе, за синiя моря соленыя.
Ужъ больше вѣкъ не бывать, да больше вѣкъ не видать.
Ужъ на кого ты меня оставила, да на кого ты меня бросила, моя красна красигорка?
Раньше этой поры да раньше этого времени какъ была ты, моя красигорка, многодобрая да многоласкова; ужъ всегда ты со мною сидѣла тихiя бесѣды смиренныя, да всегда ты меня научала въ этихъ разныхъ дѣлахъ суетливыхъ.
Нонь-же на кого я кладу крѣпкую надѣю великую, ужъ кого я приберу себѣ въ потайну да задушевну, милу, совѣтну-подружку, ужъ кому я стану разсказывать про бѣдность, обиду великую. Ужъ я тебѣ какъ разсказывала, моя красна красигорка, такъ ужъ не въ проносъ было да не въ просказъ было въ чужiе добрые людюшки.
Нонь ужъ возьму да навалю себѣ на зябло сердце ретивое сѣрый валючiй камешокъ, холодную льдину зазнобную, ужъ пусть знобитъ да холодитъ мое зябкое сердце ретивое, потому и для того, что не сполна будетъ печи красное солнышко согрѣвно“.

Передъ выносомъ тѣла та же дочь причитываетъ:
„Ужъ не спѣшитесь да не торопитесь поносить мою красну красигорку со теплаго витого гнѣздышка. Вся ли собралась родня да порода родительска, весь ли собрался чужой народъ – люди добры крещенные.
Ужъ пусть кось поглядятъ да пусть посмотрятъ, какъ ужъ разставается со свѣтной жистью маловременной, какъ ужъ походитъ на вѣчную жисть безконечну.
Ужъ пусть прощается весь народъ – люди добрые крещенные, пусть прощается родня да порода родительская и ей милы сердечны роженныя дѣточки. Ужъ ты прости кось теперь, прости, моя красна красигорка, многодобра, желанна ласкова родитель-матушка. Дай остатне крѣпко прощенье да благословенье родительско“.

(Выносятъ).
„Ты прости-ко теплое, витое гнѣздышко, вы простите пути да дорожки широкiе, прости-кось и быстро-струячая рѣченька, простите круты красовитые бережки, простите-кось темные лѣсы дремучiе“.

При приходѣ на кладбищѣ причитывающая садится около могилы и, обращаясь ко всѣмъ людямъ, причитываетъ:
„Ужъ не спѣшите-кось да не торопитесь-кось чужой народъ – люди добрые, чтобъ полагать да спускать ее во мать сыру землю. Дайте ужъ мнѣ оглядѣть, дайте мнѣ осмотрѣть ужъ каково прiобстроено это теплое подземельное витое гнѣздышко.
Ужъ есть ли тутъ свѣтло окошко косящато, положены ли бѣлы брусовыя лавочки, прорублены-ли двери косящаты, чтобъ ужъ мнѣ можно было ходить почасту да почастешенько, садиться на бѣлы брусовыя лавочки, подъ свѣтло окошечко косящато.
Ужъ я всегды буду ходить почасто до почастешенько, чтобъ можно было съ ей заговорить да забаять, со своей то красной красигоркой, съ многодоброй ласковой желанной родитель матушкой“.

Нижеслѣдующiй „вопъ“ предназначенъ для матери, сестры и жены.
„Ужъ ты послушай-кось моя красна-красигорка, многожеланна ласкова родитель-матушка да еще послушай-кось богоданна названа невѣстушка, уже подойдемте-кось да подсядемте: ты ужъ ко своему милому сердечному роженному дитятку, а я къ своей дорогой милой скатной жемчужинкѣ, ко своему милому братцу любимому, ну, а ужъ ты богоданна названна невѣстушка, къ своей милой законной вѣнчальной ладенкѣ, а я ужъ сяду ко зяблому сердцу ретивому, а ужъ богоданна названна невѣстушка – ко рѣзвымъ подломнымъ ноженькамъ; ужъ мы будемъ-кось его будить да возбуживать, ужъ говорить да разбаивать: „ужъ ты встань-ко да пробудись-кось моя дорого-круглая скатна жемчужинка, мой милый, любимый братецъ родимый.
Ужъ чего жъ ты такъ поспѣшился да чего ты такъ поторопился заспать крѣпкимъ сномъ забудущимъ не лежачись да не болѣзнучись. Ты ужъ развѣ осердился, али огрубился да разгнѣвался на свою то на красну красигорку на свою-то на жалку ласкову родитель-матушку. На побѣдну вдову-сироту – гореношицу да на свою-то на милу законную ладенку, на своихъ-то на милыхъ сердечныхъ дѣточекъ. Ты ужъ оставилъ свою милу ладенку во младыхъ молодыхъ лѣтахъ.
А ужъ милыхъ сердечныхъ дѣточекъ во глупыхъ ужъ лѣтахъ, на кого ты положилъ эту крѣпку надѣю великую: ужъ они вѣдь круглы сироты горе бѣдныя, ужъ нѣту у нихъ ни роду да ни племени, нѣту ни родни да ни породы родительской, ужъ поэтому нать положить крѣпку надѣю великую на чудно владычнаго образа и на Господа Бога, на Пресвятую Богородицу, на Царицу небесную и на свою силу могучую, великую. Ужъ какъ не замогу я ихъ возростить да воспитывать, ужъ какъ спущу по прикорному подъ окномъ ужъ просить этой милости подаенной. Ужъ какъ меня будутъ упрекать да укорять всѣ чужи многодобрые людюшки, всѣ ближни окольны порядны сусѣдушки – такъ ужъ я какъ сдержу свое зяблое сердце ретивое, свою многу тоску да кручину великую? Не могу ужъ примѣнить ума да разума объ этомъ я“.

Достойны вниманiя слѣдующiя повѣрья и обычаи относительно покойниковъ:
Когда у покойника открыты глаза – значитъ „ворожитъ смерть въ домѣ“.
Передъ опусканiемъ покойника въ могилу туда бросаютъ мѣдную монету „чтобы покойники его приняли“. Послѣднее объясняется повѣрьемъ, что старые покойники безъ денегъ мѣста не даютъ и, слѣдовательно, мѣсто надо купить.
Если въ могилу монету не бросятъ – покойники не примутъ новичка и онъ каждую ночь будетъ ходить къ своимъ роднымъ съ просьбой купить ему мѣсто.
Здѣсь издавна сохранился обычай, по которому жены погибшихъ на морѣ мужей должны выйти на мостъ (собственно на рѣку) и „вопѣть“ во всеуслышанiе.
Выслушать „вопы“, а также мимоходомъ вспомнить и свою горькую долю приходитъ большинство женщинъ поморскаго селенiя.

Источник: Цейтлин Г. Знахарства и поверья в Поморье. (Очерк из быта поморов), 1912

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#46 Яробор » 12 июля 2016, 22:08

Зарождение традиции трупосожжения в славянском обществе.
Поскольку обычай трупосожжения играл такую важную роль в духовной жизни славянского общества, то мы можем предположить его возникновение еще в праславянский период, и тогда он будет играть роль одного из важнейших критериев для решения вопроса о том, какую археологическую культуру нам следует относить к праславянам. В своем докладе «Погребальный обряд между Эльбой и Вислой в VI–X вв. как источник изучения религии западных славян», прочитанном на Первом международном симпозиуме по славянскому язычеству в 1981 г., польский археолог Е. Золль-Адамикова показала, что славянам с глубокой древности был свойственен обряд кремации умерших. На территории Европы данный ритуал возник достаточно давно: «Изменение погребального обряда — от трупоположения к кремации, наблюдается во многих областях Европы во второй половине II тыс. до н. э., особенно в период сложения культуры погребальных урн, свидетельствует в первую очередь о распространении новых представлений о загробной жизни, согласно которым огонь помогал душе человека освободиться от тела и взлететь в небо. Чтобы «помочь» полету души, в погребальный костер часто клали крылья птиц» (История Европы, т. 1, Древняя Европа, М., 1988, с. 122). В массовом масштабе этот новый ритуал возникает на территории лужицкой культуры, сформировавшейся на рубеже 1300 г. до н. э. на большей части Польши, Восточной Германии и северных областей Чехии и Словакии. Исследователи отмечают: «Обычай сожжения мертвых был известен задолго до распространения лужицкой культуры, но только с появлением этой культуры трупосожжение становится господствующим и широко распространяется по всей Европе» (Погребальный обряд племен Северной и Средней Европы в 1 тыс. до н. э. — 1 тыс. н. э., М., 1972, с. 12). Хотя напрямую лужицкую культуру и нельзя непосредственно соотнести с праславянами (по мнению археологов, ее оставили древнеевропейские племена, из которых впоследствии развились пракельты, праиталики, иллирийцы, прагерманцы и праславяне), тем не менее, по одной из наиболее распространенных гипотез, она сыграла важную роль в их становлении: «Следовательно, судя по данным археологии, славяне как самостоятельная этноязыковая единица начали формироваться в середине 1 тысячелетия до н. э. в результате взаимодействия и метисации носителей восточной части лужицкой культуры (в языковом отношении древнеевропейские племена) с расселившимися на их территории племенами поморской культуры…» (Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян, М., 1979, с. 51). Таким образом, мы можем достаточно точно определить время возникновения обряда трупосожжения, который действительно имеет самое непосредственное отношение к становлению славян в качестве отдельного народа, и, соответственно, время возникновения данного связываемого со Сварогом и его сыном огнем-Сварожичем комплекса идеологических представлений.
Хотя в Европе обычай трупосожжения становится господствующим только со времен лужицкой культуры, мы можем предположить его более глубокие корни, уводящие нас в эпоху индоевропейской общности, распавшейся в III тыс. до н. э. В Индии сожженные на погребальном огне предки описывались находящимися на небе (РВ Х, 15,14):

Кто, сожженный Агни, кто несожженный Агни,
Посреди неба радуются поминальной жертве…

Следующий гимн (РВ Х, 16) был специально посвящен Агни как погребальному костру, и в первом же четверостишье содержалась просьба к богу огня отправить умершего, воспринимаемого как приготовленная наподобие еды жертва, на небо:

Не сожги его, Агни, дотла, не спали!
Не испепели его кожу и тело!
Когда приготовишь (его), Джатаведас,
То отправь его к отцам!

Представление о покойнике как запеченной жертве было присуще и древнерусской традиции, о чем свидетельствует надпись № 21 в храме Софии в Новгороде: «…(ки)те пиро(ге въ) печи, гридьба въ корабли… перепелъка пар(е в)ъ доуброве, пост(ави) кашоу, по(ст)ави прироге, тоу иди». А. А. Медынцева интерпретировала ее как песенку-считалку, однако с ней не согласилась Т. В. Рождественская, которая совершенно справедливо связала ее с комплексом похоронных представлений: «Однако ее метафорический смысл и местоположение в Мартирьевской паперти собора вблизи от гробницы архиепископа Мартирия позволяют связать этот текст с погребальным ритуалом. Представления о покойнике в замкнутом пространстве гроба как гребной дружине (гридьбе) в корабле или как о пироге в печи, о покинувшей тело душе как о перепелке, парящей в дубраве, упоминание о поминальной тризне с ритуальными кушаньями («постави кашу, постави пироге…») и о проводах на тот свет («ту иди») восходят, несомненно, к языческим истокам. Видимо, неслучайно оба этих текста были тщательно зачеркнуты современниками, а чуть ниже надписи на стене Мартирьевской паперти тогда же появилась надпись: «Оусохните ти роуки» (№ 204)» (Рождественская Т. В. Древнерусские надписи на стенах храмов, СПб., 1992, с. 21). Отметим только, что образ корабля мог появиться в этом тексте и в связи с разобранным выше представлением о переправе души после смерти через реку, да и в целом здесь упоминаются вещи, связанные с тремя стихиями (огонь, вода и воздух), играющими роль в загробных странствиях души. Печь, в которой соединились образы домашнего очага и столба (как отмечает И. И. Срезневский, одним из значений древнерусского слова «столб» как раз и было «печной столб», «печь»: «Ставъ въ своеи избѣ оу столба пещна») (Срезневский И. И. Словарь древнерусского языка, т. III, ч. 1, М., 1989, с. 580), была тесно связана с похоронным ритуалом. Еще в XIX веке крестьяне, возвратясь домой с похорон, обязательно прикладывали руку к очагу или печи, чтобы животворящей силой домашнего огня очиститься от соприкоснувшейся с ними скверны смерти. С другой стороны, печь, как и ворота, воспринималась как своеобразное окно между мирами, и в Белоруссии верили, что если в течение сорока дней после похорон по вечерам заглядывать в дом через «пичне окно», то можно увидеть умершего. В Олонецкой губ. на сороковой день после смерти ставили прибор для покойника, которого, как считалось, можно было увидеть, сев за печь, а в Словакии верили, что если в Сочельник посмотреть в печь, то можно увидеть умершего отца. Как видим, с принятием христианства в разных местах славянского мира печь стала выполнять ту же функцию, что и ворота русов-язычников, описанные ибн Фадланом.
М. Серяков. Радигост и Сварог. Славянские боги.
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#47 Яробор » 7 августа 2017, 10:40

Из "Повести временных лет мы узнаем о том, что после кремации тела не сгоревшие части собирали и удостаивали отдельного погребения:
"А радимичи, и вятичи, и северо /…/ И аще кто умряше, творяху трызну надъ нимь, и посемъ творяху кладу велику, и възложать на кладу мертвѣца и съжигаху, и посемъ, събравше кости, вложаху въ ссудъ малъ и поставляху на столпѣ на путехъ, иже творять вятичи и нынѣ". С чем вполне согласуется сообщение Ибн-Русте: "Когда кто-то из них умирает, его сжигают на огне /…/ На другой день после сожжения этого умершего они идут к нему, берут пепел с этого места, кладут его в сосуд глиняный и ставят на холм". Пепел, здесь, возможно, все же остатки от кремации в целом. Параллелей тому из и-е традиции можно привести много, начиная с сосудов-оссуариев огнепоклонников Хорезма, и заканчивая современным ритуалом Индии: «На четвертый день следует выполнить церемонию собирания костей, [оставшихся после сожжения трупа], и бросить их в воды Ганги» (Вишну-смрити. XIX.10-11),
Можно найти следы этого действа (гипотетически, разумеется), в этнографических реалиях - точнее, фольклорных текстах и диалектизмах:
- например, в Полесье существует любопытное выражение, обозначающее отправление приглашенных гостей на поминки: «Iдуть на абед – паабсмоктувать мертвяцовi косцi, гризцi косцi», «Як iшлi на абед, то кажуць: «О, ўже пашлi косцi мертвяковийе гризть»» (Конбродська, С. 226).
- Яга собирает кости, оставшиеся после ее трапезы – зажареной (сгоревшей!) человечины: «В другой раз опять то же; яга изломала ее, да косточки в короб и склала. Вот мать посылает мужа за дочерью. Приехал отец и повез одни косточки. Подъезжает к деревне, а собачка опять лает на крылечке: «Хам, хам, хам! В коробе косточки везут!»» (Афанасьев, № 102), «Села ленивица на лопату, а ее Баба-яга и забросила на угольки. Потом собрала косточки в коробочку и подбросила на колодец» (Морохин, № 40), «собрала все кости, разложила их на земле рядом и начала по ним кататься» (Афанасьев, № 107).
- у южных славян (Словения, Македония, северо-восточная Сербия), особенно у валахов, существует обряд вторичного погребения – «через год, три года, иногда через семь и более лет родственники разрывают могилу, вынимают кости (все это делается с соблюдением строгого ритуала – кости вынимают и складывают в определенной последовательности, начиная с конечностей и кончая черепом, затем кости обмывают вином, заворачивают в полотно и относят в церковь)», где их заново отпевают и либо закапывают обратно, либо помещают в склепе» (Толстая 1999, С. 139).
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яромар M
Аватара
Яромар M
Репутация: 929
Сообщения: 983
С нами: 3 года 6 месяцев
ВКонтакте

Курганы с трупосожжениями

#48 Яромар » 7 мая 2018, 13:29

(по кн. Т.Н. Никольской "Земля вятичей. К истории населения
бассейна верхней и средней Оки в IX-XIII вв.")

В соответствии с существовавшей у славян языческой погребальной обрядностью вятичи кремировали своих умерших сородичей. Остатки трупосожжений хоронили под насыпью кургана в глиняной урне, поставленной в погребальную камеру или просто на грунте.
Известны и безурновые погребения. Пережитки этого погребального обряда, судя по сообщению "Повести временных лет" (составленной в начале XII в.), существуют у вятичей довольно долго - до XI, а может быть, и до начала XII в. ". . . Аще кто оумряше, - пишет Нестор-летописец, - творяху трызно надъ нимъ, и по семь творяху кладу велику и възложахутъ и на кладу мртвца сожьжаху и посемь собранше кости вложуху в судину малу и поставяху на столпъ на путех еже творять Вятичи и нынъ. . ." (1)
Летописец Переяславля-Суздальского, комментируя сообщения Нестора о погребальном обряде, расшифровывает выражение "кладу велику" как "громада дров велия", а к словам "на столпъ" на путех" добавляет: ". . . и в курганы сыпаху" (2)
В памятниках русской письменности XI-XVI вв., отмечает Б. А. Рыбаков, столпами называются не только "столбы", "бревна", но и небольшие надмогильные срубные домики и саркофаги. Таким образом, сообщение летописца о вятичских погребальных обрядах, которые они "творили" еще и в его время, можно понимать как погребение остатков трупосожжения в курганах не только со столбами, но и в деревянных домиках, своеобразных "избах смерти" по выражению А. А. Спицына. Картина погребального обряда вятичей, написанная Нестером, находит подтверждение в материалах, полученных при раскопках ранних вятичских курганов.
Курганам с трупосожжениями вятичей посвящена специальная статья В. В. Седова. Исследователем рассмотрены все курганы с трупосожжениями VIII-XI вв., расположенные в бассейне верхней Оки, которые он делит на две большие группы: курганы без погребальных камер и курганы, в которых остатки произведенной на стороне кремации помещались в специальные погребальные сооружения. И в тех и других курганах кальцинированные кости, как правило, содержатся в глиняных урнах, однако известны случаи, когда остатки сожжений встречались на материке или в насыпи курганов без сосуда. Словом, в пределах этих основных групп отмечено несколько вариантов погребальной обрядности, причем не только в курганах разных могильников, но и внутри одного курганного кладбища. Поэтому на некоторых деталях погребального обряда трупосожжения, существовавшего у вятичей, следует остановиться более подробно.
В полукилометре от селища Лебедка, на расстоянии 1-1,5 км от левого берега р. Цон, в лесу расположены две группы курганов. Курганы имеют форму полушара, иногда слегка вытянутого, высота их от 0,7 до 1-2 м, диаметры от 7 до 11 м. Следы ровиков прослеживались только около двух насыпей. Раскопки курганов начались в 1907 г. И. Е. Евсеевым, затем велись в 20-х годах П. С. Ткачевским и К. Я. Виноградовым, а в 1952-1953 и 1963 гг. - автором настоящей работы (3). Во всех раскопанных насыпях содержались остатки трупосожжений, совершенных на стороне. Остатки кремации в глиняной урне, а иногда и без нее помещались в основании курганной насыпи или в ее верхней части. Большая часть курганов хранила под своими насьпями по нескольку погребальных урн с кальцинированными костями (от двух до семи), но известны насыпи и с одним погребением (курган 4, раскопки 1953 г.). Характерной особенностью Курганов являются кольцевые канавки в основании насыпи, являвшиеся следами оградок, поставленных вокруг погребений.
Спойлер
Погребальные урны изготовлены из глины с примесью дресвы, толстостенны (толщина стенок 8-7 мм), слабо обожжены и обычно довольно крупных размеров (высота 23-27 см, диаметры горла 20—24 см, диаметры донцев 11-15 см). В кургане 6 (1953 г.) глиняная урна выделялась своими большими размерами: высота ее 45 см, диаметр горла 40 см, диаметр дна 20 см. Форма большей части сосудов находит свои аналогии в горшках роменского типа, известных по материалам нижнего слоя соседнего селища уд. Лебедка и других славянских памятников VIII-X вв. Другие урны имели несколько иную форму, напоминая сосуды волынцевского типа. Последние изготовлены из такого же теста со слабым обжигом, но поверхность их заглажена.
В кургане 7 (1963 г.), помимо четырех лепных сосудов с трупосожжениями, обнаружена еще и гончарная урна, изготовленная из рыхлого теста с шероховатой поверхностью, небрежно орнаментированная параллельными и волнистой линиями. На днище урны клеймо в виде круга. В урне с кальцинированными костями найдены галакированная бусина и обломок бронзового перстня. Во многих лебедкинских курганах из раскопок П.С. Ткачевского в погребальных урнах также сохранился некоторый инвентарь. Особенно выделяются курган 2 с золотой сферической серьгой (?) и курган 4 с серебряной ременной бляхой, по форме напоминающей княжеский знак, датирующий это сожжение первой половиной X в.
В других курганах встречались перстнеобразные височные колечки (курган 5), бусы (курган 6), бронзовое поясное кольцо (курган 3), слитки стекла, медные спиральки, обломки железных предметов. В кургане 1 (раскопки К. Я. Виноградова) с кальцинированными костями лежала железная поясная пряжка.
Во второй группе курганов глиняные урны с остатками кремации были помещены в специальные погребальные сооружения - деревянный ящик (курган 5, 1953 г.) или сруб рубленный в обло и ориентированный по странам света (курган 8, 1963 г.). Сруб поставлен не на материке, а на специальной песчаной подсыпке с угольками толщиной 10-15 см.
В кургане 5, невысоком (высота 0,74 м) и немного оплывшем (диаметры север-юг 8 м и запад-восток 7 м), погребальная камера, поставленная в юго-западном секторе кургана, на материке ориентирована по линии юг-юго-запад - север-северо-восток. Это - прямоугольное сооружение (размером 1,55x1 м, сохранившееся на высоту 0,2-0,3 м), боковые стенки которого сделаны из горбылей, а пол и покрытие - из досок. Камера сильно обуглена, часть досок почти совсем выгорела, что можно объяснить только тем, что она специально подверглась действию сильного огня и, не успев сгореть, полностью была погребена под насыпью кургана. Погребальные урны, содержавшие кальцинированные человеческие кости, находились в северной (дальней от края насыпи) части камеры. Четыре сосуда имели форму, характерную для горшков роменского типа, два (один большой, другой поменьше) напоминали сосуды волынцевского типа.
Канавка в основании этого кургана была не кольцевой, а имела форму квадрата с длиной стороны 5 м (ширина канавки 50 см, глубина 23-40 см). В северо-восточной части канавки сохранились остатки ограды из нетолстых обугленных дубовых плах и столбиков.
Подобная же прямоугольная оградка из обугленных столбов, но сохранившаяся частично открыта при раскопках кургана, расположенного на правом берегу р. Зуши, в 1 км от Воротынцевского городища. Под насыпью этого кургана была также открыта обугленная погребальная камера (в виде ящика длиной около 2 м и шириной 1,3 м), в которой оказалось четыре сосуда, причем два из них были погребальными урнами с кальцинированными костями, а два других, очевидно, поставлены с пищей, так как в них обнаружены кости животных. Любопытно, что в верхней части одного из погребальных сосудов также найдены кости животных и рыбья чешуя, а ниже - остатки трупосожжения. Кальцинированные кости человека были рассыпаны также и на дне камеры.
Погребальные камеры хорошо исследованы в курганах у д. Западной (Суворовский р-н Тульской обл.), раскопки которых в 1903 г. велись Ю. Г. Гендуне (три насыпи), а в 1957 - 1960 гг. - С. А. Изюмовой (14 курганов). Благодаря тщательной методике раскопок С. А. Изюмовой удалось сделать целый ряд интересных наблюдений и выявить многие особенности погребального обряда.
1. Для погребения остатков трупосожжений, произведенных на стороне, сначала подготавливалась специальная площадка, оконтуренная оградкой (следы кольцевого ровика в основании насыпей) и посыпанная углисто-золистым слоем толщиной 5-7 см, содержащим иногда и мелкие кальцинированные кости (курганы 3-5, 17, 19).
Аналогичная подсыпка встречалась в курганах у д. Тризново (Одоевский р-н Тульской обл.), также раскопанных С. А. Изюмовой.
2. Погребальные камеры, содержащие остатки трупосожжений, имели вид замкнутых с трех сторон срубов, примыкающих открытой стороной к полам курганов и ориентированных юго-запад - северо-восток. Срубы состояли из нескольких венцов, сложенных из бревен или плах, соединенных в паз (длина камер от 1 до 2,2 м, ширина от 0,5 до 1,75 м, высота 35-45 см). Камеры имели дощатый пол и покрытие из расколотых плах. В двух срубах (курганы 3, 20) сохранились еще и поперечные перегородки, разделявшие сооружения на две части, причем урны и пережженные кости оказались в дальнем от входа отделении. Деревянная оградка примыкала к длинным стенкам сруба, у "входа" в который часто встречались камни, а земля отличалась более рыхлой структурой.
3. Все погребальные сооружения Западненского могильника, так же как Лебедкинских и Воротынцевского кургана (в отличие от боршевских), были обуглены и располагались в южной части западного сектора.
4. Остатки трупосожжений помещались в погребальные камеры: а) в урнах (от 1 - 2 до 4- В); б) насыпались сплошным слоем на дне сооружения (толщина слоя от 10 до 20 см); в) залегали на полу камеры в виде отдельных скоплений пережженных костей (от 5 до 7 таких скоплений в одной камере). Вместе с погребальными урнами в камерах оказывались иногда и пустые сосуды, возможно поставленные в свое время с пищей и имевшие ритуальное назначение. Таким образом, каждая погребальная камера была своего рода коллективной усыпальницей, в которой хранились остатки нескольких кремаций, совершенных в разное время. "Доступ в камеру после сооружения насыпи был всегда возможен, стоило только отодвинуть стоявшие здесь камни, служившие ориентиром".
Известны в Западненском могильнике курганы без погребальных сооружений (6, 8, 9, 10, 17, 18). Остатки трупосожжений погребались в глиняных урнах или просто рассыпались в основании кургана (на слое погребенной.почвы). Кроме основных погребений, открытых на материке, отмечены также и вводные трупосожжения в нескольких местах насыпи кургана и на разной глубине (курганы 17, 18). Известны и одиночные захоронения: под насыпью кургана 6, в его западном секторе, в урне было только одно трупосожжение.
Еще одной особенностью Западненского могильника является наличие погребального инвентаря, сохранившегося в курганах как с погребальными камерами (тип I), так и без них (тип II). В первых найдены глиняные урны, форма которых повторяет форму сосудов, найденных в Воротынцевском кургане, в боршевских поселениях и могильнике, а также в Волынцевском могильнике, предметы из железа - маленький обрывок кольчуги, ножи, деталь застежки в виде пластинки с крючком, обломок кольцевидной поясной пряжки; из бронзы - бубенчик с одной прорезью и гофрированной поверхностью, маленькая пуговка и обоймочка. Самой частой находкой были стеклянные бусы - позолоченные многочастные, синяя кобальтовая (из четырех бусинок), распространенные в памятниках VIII-X вв. Крыма, Кавказа, в Салтове и в Поднепровье. На основании этих находок курганы первого типа датируются VIII- IX вв.
В курганах второго типа, кроме глиняных сосудов (форма их почти аналогична описанным выше), найдены железная прямоугольная поясная пряжка с язычком, деталь застежки, бронзовое височное колечко с заходящими концами, круглопроволочный браслет и бусы, которые отличаются разнообразием материала и форм. Здесь были стеклянные мозаичные бусы (полосатая бирюзовая и глазчатая желтая), известные в памятниках VIII-IX вв. Кавказа, Крыма и на Северском Донце, а также сердоликовая цилиндрическая. Последние редки в древнерусских памятниках, чаще встречаются в могильниках Кавказа VI-IX вв. и, так же как и остальные бусы из сердолика, являются, по-видимому, импортом из Средней Азии.
В кургане 18 в вводном погребении найдена урна, сделанная на гончарном круге; она имела форму горшка с невысоким отогнутым венчиком и закругленным краем, выпуклыми стенками, слабо обожжена и орнаментирована по всей поверхности редкими волнистыми линиями. На дне сосуда — клеймо в виде двух концентрических окружностей, соединенных лучами. Близкие по форме гончарные сосуды характерны для X - XI вв. Кроме того, в этой урне найден обломок стеклянной бледно-зеленой мозаичной глазчатой бусины (с желтыми глазками, в оранжевых ободочках, с черными ресничками). Такие бусы появляются на рубеже VII-VIII вв. и бытуют до конца IX- начала X в. На основании рассмотренного инвентаря курганы второго типа Западненского могильника датируются VIII-IX вв. По мнению исследователя этого могильника, наличие в погребальном инвентаре некоторых курганов (8-10) таких дорогих привозных украшений, как бусы, говорит об имущественном неравенстве населения.
Еще большее своеобразие погребального обряда наблюдалось в курганах у с. Доброе (Суворовский р-н Тульской обл.), расположенных на высоком правом берегу р. Оки. Раскопки этого могильника, начатые в 1898 г. Н. И. Булычевым, были продолжены в 1903 г. Ю. Г. Гендуне, в 1935 г. М. М. Герасимовым и в 1964 г. С. А. Изюмовой (всего раскопано 27 курганов).
Первая особенность погребального обряда Добринского могильника — трупосожжение на месте сооружения кургана (раскопки Н. И. Булычева). В основаниях насыпей обычно лежал толстый слой человеческих кальцинированных костей, золы, угля, под которыми грунт сильно прокален. В двух курганах остатки трупосожжения были ссыпаны в урны (роменского типа), врытые в грунт и засыпанные остатками погребального кострища.
Под насыпью одного из курганов (8) на кострище обнаружен не полностью сгоревший человеческий костяк, лежавший на спине, головой на запад. Около погребенного найден обломок бронзового предмета.
Среди курганов у с. Доброе имеются насыпи, содержащие остатки кремации и захоронений по обряду трупоположения. Таков, в частности, курган 24. В центре основания его на золистой подсыпке лежал женский костяк на спине, головой на запад, частично разрушенный. При нем найдено пять серебряных семилопастных колец раннего типа, рубчатые перстни, бронзовый бубенчик с крестовидной прорезью и бусы: хрустальные шарообразные, сердоликовые бипирамидальные и стеклянные (одна из них боченкообразная позолоченная). Погребение относится к рубежу XI-XII вв.
На той же глубине в юго-восточной части кургана обнаружены остатки трупосожжения — скопление кальцинированных костей, занимавшее площадь 30x20 см (толщина слоя 5-8 см); кроме того, в насыпи кургана на разной глубине (80-85, 91, 100 см) находились остатки еще нескольких трупосожжений. Остатки трупосожжений в насыпи и на материке сопровождались обломками гончарных сосудов раннего типа, синхронных с найденным здесь инвентарем (рубеж XI-XII вв.).
В могильнике у с. Доброго исследовались также курганы с трупосож-жением на стороне; как правило, они не отличались от рассмотренных выше курганов Лебедки и Западной (погребения здесь также совершались в камерах и без них) . В этих курганах открыто по нескольку разновременных трупосожжений, сопровождаемых инвентарем. Это - трехчастные стеклянные бирюзовые бусы, аналогичные западненским (VIII - IX вв.), стеклянная сдвоенная желтая бусина типа "лимонки" (X-XI вв.), обломки железных предметов, обломки сосудов боршевского типа. Курганы, по-видимому, относятся к X в.
Итак, если в курганах у д. Лебедки и д. Западной наблюдается переход от коллективных погребений к индивидуальным, то в курганной группе у с. Доброго выявляется развитие погребального обряда от кремации к ингумации (неполное сожжение, биритуальные погребения).
Два кургана с биритуальными погребениями обнаружены в 1940 г. Г. П. Гроздиловым в могильнике у д. Слевидово. В обоих курганах открыто по нескольку погребений, различных по обряду захоронения. В кургане 1 кальцинированные кости и угольки оказались в юго-западном секторе (на глубине 125 см) и занимали площадь 1,5x1,5 м. Здесь же было найдено семь обожженных сердоликовых бипирамидальных бус, обломок решетчатого перстня, также со следами пребывания в огне, и фрагменты гончарной керамики с линейным и волнистым орнаментом. В центре кургана, в могильной яме (размером 2,4x1,7 м) на глубине 1,4 м (от вершины насыпи), лежал скелет мужчины (головой на запад с отклонением к северу) без вещей, а на глубине 1,8 м в той же яме - скелет женщины (ориентирован так же). На висках женского костяка найдены остатки тканой шерстяной тесьмы темно-бурого цвета с пропущенными в нее серебряными семилопастными височными кольцами без боковых колечек, а в области шейных позвонков - четыре сердоликовые бипирамидальные бусины.
В кургане 2 остатки трупосожжения, обнаруженные в западном секторе насыпи (на глубине 1,6-1,8 м), занимали площадь 0,3X0,3 м. Кроме кальцинированных костей, здесь были раздавленный гончарный сосуд, обломки других горшков с невысокими прямыми или отогнутыми наружу венчиками (XI-XII вв.) и железная дужка от ведра. В могильной яме (на глубине 2,63 м от вершины кургана) было также вводное погребение: скелет женщины лежал вытянуто на спине, головой на запад (с некоторым отклонением к северу). На левом и правом висках погребенной - семилопастные височные кольца без боковых колечек, две бронзовые серьги с тремя напускными узловатыми бусами, ушей — сердоликовые бипирамидальные бусы, на правой руке - бронзовый браслет, у правой ноги (выше колена) - небольшая железная круглая пряжечка с язычком.
Как известно, трехбусинные узловатые серьги находят в погребениях с монетами X-XI вв. Одно их присутствие в одном погребении с сердоликовыми бипирамидальными бусами и семилопастными простыми височными кольцами позволяет датировать женское погребение концом XI - началом XII в. Именно к этому времени относит Г. П. Гроздилов все открытые им погребения Слевидовских курганов и определяет смену одного обряда другим рубежом XI - XII вв. По сведениям Р. Л. Розенфельдта, несколько курганов с трупосожжениями раскопано неспециалистами в правобережье р. Оки (Каширский, Зарайский и Серебрянопрудский районы Московской обл.), там же, где известны и славянские селища с роменско-боршевской керамикой.
В бассейне рязанского течения Оки славянские курганы с трупосожжениями неизвестны. В 1897 г. А. В. Городцовым на Алекановском селище (дюна Могилок) исследованы четыре бескурганных трупоположения, которые он считал вятичскими и датировал X в. При одном из погребений найдены лепной сосуд с загадочной надписью, вызвавшей тогда же и позднее много различных прений, шесть бронзовых перстнеобразных височных колечек, браслет из низкопробного серебра и железный нож.. По мнению А. Л. Монгайта, погребения эти несомненно славянские, но установить их точную дату и принадлежность нельзя. В Подмосковье в 1946 г. А. В. Арциховским исследован Большой Беседский курган, устройство которого напоминает рассмотренные выше курганы с сожжениями (без погребальных камер), однако остатков кремации в нем не найдено.
Еще один подобный же курган (высотой 4 м, диаметром 16 м) раскопан в 1965 г. А. А. Юшко у д. Покров (Подольский р-н Московской обл.). В насыпи (на глубине 1,16 м) открыто кострище (слой угля и золы на прокаленной глине, но без остатков погребения), а в основании прослежена кольцевая канавка, как и в Большом Беседском кургане, и найден обломок железного ножа.
В 1959 г. два кургана с остатками кремации, совершенной на стороне, раскопаны Ю. А. Красновым у д. Горышкино (Одинцовский р-н Московской обл.). Погребальные камеры - квадратные в плане срубы (со сторонами 1,25 м, курган 1, и 1,40 м, курган 2), состоящие из нетолстых бревен или плах в один-два венца, открыты под юго-восточными полами курганов. Срубы имели покрытия, но были без пола. В них обнаружены остатки сожжений без погребальной урны - кальцинированные кости, уголь, зола. В кургане 2 оказались два погребения и обломок толстостенного лепного сосуда. В кургане 1 среди сожженных костей встречены сплавившийся сгусток стекла и бусины. В насыпи второго кургана было еще детское, впускное трупоположение без вещей.
Исследователь курганов предполагает, что они отражают ранний этап заселения вятичами долины Москвы-реки.
Курган с остатками кремации, совершенной на стороне, и трупоположениями раскопан А. А. Юшко у д. Стрелково (Подольский р-н Московской обл.).
В прямоугольном деревянном сооружении (ящик?) вместе с кальцинированными костями и золой, сопровождавшимися поясной пряжкой, находилось женское трупоположение (головой на запад). Западнее обнаружен скелет мальчика, положенного головой на юг. При женском погребении найдены серебряное небольшое семилопастное височное кольцо без боковых колечек и с узкими каплевидными лопастями, золотостеклянные бусы, толстостенный шаровидный бубенчик без орнамента (первой половины XI в..) и витой тройной браслет, свободные концы которого загнуты в петли.. Таким образом, трупоположение (и, возможно, сожжение) этого кургана можно датировать XI - началом XII в.
Таким образом, ареал ранних вятичей может быть очерчен на основании курганов с трупосожжениями главным образом в бассейне верхней Оки. На средней Оке и в бассейне Москвы пока известны только отдельные, немногочисленные поселения и курганы.
Этот археологический вывод в какой-то степени перекликается с данными лингвистической науки. В частности, Г. П. Смолицкая, составившая перечень гидронимов бассейна Оки, показала, что в верховьях Оки выявляется ареал раннеславянской гидронимии. Он очерчивается по верхнему течению Оки до р. Угры в левобережье и в бассейне р. Упа в правобережье. Особенно мощный пласт раннеславянской гидронимии отмечен в самых верховьях Оки до р. Жиздры, включая бассейн Зуши. В бассейне р. Упы этот пласт несколько ослабевает, а севернее и восточнее известен спорадически, усиливаясь в непосредственной близости от Москвы и в районе озера Плещеева.

Примечания:
1. Полное собрание русских летописей, т. 1, стб. 14.
2. Летопись Переяславля-Суздальского. М., 1851, с. 4.
3. Никольская Т.Н. Культура племен бассейна Верхней Оки в I тысячелетии н. Э. - Материалы и исследования по археологии СССР, 1959, № 72.

Т.Н. Никольская. Земля вятичей. К истории населения бассейна верхней и средней Оки в IX-XIII вв. М., "Наука", 1981. Стр. 27-41.

Изображение
правда побеждает

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#49 Яробор » 17 мая 2018, 20:59

Под именем «убогого дома» в старой Руси разумелось нечто вроде общественного погреба для трупов заложных покойников. Обыкновенно за городом, или на самой окраине города, выкапывалась большая яма; над нею возводилась легкая постройка, сарай; крайне редко устраивался тут же храм; много чаще при убогих домах строились особые помещения для сторожа, так называемого божедома. В ямник убогого дома свозились трупы всех заложных покойников, в частности: трупы убитых, умерших скоропостижно от морового поветрия, трупы бездомных скитальцев, коих некому было похоронить, и вообще всех умерших без церковного покаяния, а иногда также и трупы иноверцев. Трупы эти складывались в ямнике убогого дома не отпетыми и без гробов; здесь они закрывались рогожами, но отнюдь не засыпались землею.

Так происходило до семика, т.е. до седьмого четверга после Пасхи. В этот день устраивался обычно крестный ход из города к убогому дому. В Москве во главе этого крестного хода мы иногда встречаем самого патриарха. Над убогим домом совершались панихиды — как общие, по всем умершим «не своею» смертью, так и частные, по отдельным заложным покойникам, имена коих были известны их родным или знакомым. Некоторые благочестивые люди приходили сюда с саванами; они разбирали своими руками смердевшие трупы клиентов убогого дома, облекали их в саваны и вообще приготовляли к погребению.

В тех случаях, когда убогий дом был учреждением временным, возникшим лишь на время морового поветрия, в таких случаях ямник убогого дома служил также и могилою для всех скопившихся в нем трупов: их зарывали в этом самом ямнике, и вместе с тем убогий дом прекращал свое существование. В тех же случаях, когда убогий дом был учреждением постоянным, для скопившихся в ямнике убогого дома выкапывалась особая могила, а иногда и несколько могил; в них хоронились, — по-видимому, без отпевания, — все скопившиеся в убогом доме за год трупы, а освободившийся от трупов ямник предназначался для новых заложных покойников будущего года.
Новгородская летопись приписывает создание на Руси первых убогих домов или скудельниц Новгородскому архиепископу начала XIII века Спиридону. Древние летописи говорят нам только о временных скудельницах, которые устраивались лишь во время и на время моровых поветрий. Когда эти временные учреждения превратились в учреждения постоянные, об этом точных сведений у нас нет. На основании упомянутого выше «послания» Максима Грека можно думать, что в Москве в начале XVI века постоянного убогого дома еще не было. Можно даже догадываться, что самое «послание» Максима Грека написано по поводу толков и слухов, предшествовавших появлению в Москве первого постоянного убогого дома. По крайней мере, посетивший Москву в XVI же веке иностранец Принтц уже упоминает об убогих домах, а для XVII века имеется целый ряд свидетельств о московских убогих домах — в сообщениях Маржерета, Флетчера, антиохийского патриарха Макария и других; убитый в Москве в 1606 году Самозванец был похоронен в убогом доме.
Память о постоянных убогих домах сохранилась во многих городах прежней Московско-Новгородской Руси. (Тогда как на юге убогие дома были вообще неизвестны.) Мы знаем также, что в городе Арзамасе Нижегородской губернии в половине XVIII века было построено каменное здание убогого дома; это редкое обстоятельство свидетельствует не только о том, что Арзамасский убогий дом был учреждением постоянным, но также и вообще о том, что рассматриваемые нами своеобразные учреждения крепко срослись с старорусским городским бытом.

Я назвал выше убогие дома учреждением компромиссным, в котором Церковь уступила перед народным, языческим, обычаем. О такой уступке ярко свидетельствует то обстоятельство, что трупы заложных покойников в убогих домах не засыпались землею, не хоронились в могиле вплоть до поздней весны, вплоть до семика, после которого опасность для полевых посевов от весенних морозов уже миновала. А приверженцы культа заложных больше всего и боялись именно этих весенних холодов, и поминовении опасности от них для хлебных злаков сами устраивали торжественную похоронную тризну в честь заложных покойников. Едва ли может быть сомнение в том, что сроком именно этой языческой тризны, сохранившейся и в христианские времена, было обусловлено также и самое время общего христианского погребения заложных покойников в убогих домах. Таким образом, в убогих домах мы находим едва ли не больше народно-языческих элементов, нежели элементов церковно-христианских, и не будет ошибкою, если мы назовем убогие Дома учреждением языческим, т. е. выросшим всецело из языческих корней. Тут, таким образом, мы имеем пред собою единственное древнерусское языческое учреждение, которое дожило до конца XVIII века. Христианству принадлежит лишь стройная организация и окончательное завершение этого детища языческой поры. Не даром же Максим Грек называл убогие дома (тогда еще временные и случайные) делом, за которое мы, правоверные, должны будем дать Богу ответ в день судный.
И древнерусская иерархия, и светское правительство древнего Новгорода и старой Москвы не даром, конечно, не, беспричинно согласились признать и узаконить это — если не чисто языческое, то во всяком случае полуязыческое — учреждение. Этим они пошли навстречу древнему народному обычаю и предупредили повторение тех печальных явлений кощунственного надругательства над трупами христиан, против чего боролся еще в своих поучениях Владимирский епископ XIII века Серапион.
В отличие от древнерусских властей, Петербургское правительство новой России с народными обычаями никогда не считалось, пренебрегая ими. Согласно с этим, в самом начале Петербургского периода правительство пытается уничтожить также и убогие дома. Уже императрица Анна Иоанновна издала указ об уничтожении убогих домов, но указ этот почему-то не был приведен в исполнение. Уничтожены убогие дома императрицей Екатериною II, указом, изданным в год знаменитой Московской чумы и знаменитого Московского бунта — в 1771 году. Одновременно при всех городах и селениях были устроены особые кладбища, на которых и повелено хоронить всех умерших, не исключая и заложных покойников, так что убогие дома, казалось бы, стали излишними.

А. А. Шахматов. Древнерусский языческий культ «заложных» покойников.
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яромар M
Аватара
Яромар M
Репутация: 929
Сообщения: 983
С нами: 3 года 6 месяцев
ВКонтакте

#50 Яромар » 17 мая 2018, 23:06

Яробор писал(а):Под именем «убогого дома» в старой Руси разумелось нечто вроде общественного погреба для трупов заложных покойников.
честно говоря от статьи немного аж передёрнуло внутри, трешак какой то :think:
правда побеждает

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#51 Яробор » 18 мая 2018, 7:09

Яромар, вообще, есть такое дело, да и с формулировками далеко не всё хорошо.
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#52 Яробор » 16 июля 2018, 10:13

Атрибуты славянского погребального обряда эпохи «двоеверия»

Устроение гроба

Изготовление гроба уподобляется строительству нового дома. На Карпатах и Русском Севере в стенках гроба на уровне плеч делали отверстия наподобие окошек, в которые вкладывали оконное стекло. Маленькое окошко, иногда отверстие, прикрытое доской, имелось и в русских гробах-колодах. Окна делают для того, чтобы умерший мог выглядывать из своей «хаты», чтобы душа время от времени видела свое тело, чтобы умерший мог смотреть на других покойников.

Традиционным материалом для гроба у всех славян являются деревянные доски. Они изготовляются из дуба, бука, ясеня, клёна, хвойных вечнозеленых деревьев — сосны, пихты, ели, кедра. Повсеместно остерегаются употреблять осину, считая ее проклятым деревом. Гробы - колоды, выдолбленные из цельного древесного ствола, чаще дубового или липового, у русских существовали до 19 в., особенно в среде раскольников. Головной конец гроба -колоды часто бывал закруглен в виде человеческой головы.

Гроб сколачивали из нескольких простых некрашеных, часто неструганых досок. Повсеместно на крышке углем, сажей рисовали один или несколько крестов. Размер гроба должен был точно соответствовать росту покойного (если гроб велик, то в доме будет ещё покойник, если тесен, то душа покойника не будет находить себе места) поэтому перед изготовлением гроба делали мерку.

В некоторых славянских регионах существует запрет домочадцам и близким родственникам умершего делать для него гроб; гроб делают соседи, односельчане, дальние родственники, деревенский столяр, либо его покупают готовым. Отказ делать гроб почитается тяжким грехом. Белорусы верят, что умерший будет беспокоить по ночам того, кто во время изготовления гроба переступит через гробовую крышку. Готовый гроб окуривают воском, травами, освященными в день Ивана Купалы и в Вербное воскресенье; кладут внутрь столярные инструменты, которыми пользовались при его изготовлении, закрывают крышкой и умывают над ним руки. Стружки и щепки, оставшиеся после изготовления гроба, не выбрасывали, а клали в гроб на дно, набивали ими подушку вместе с листьями березового веника, пускали по воде, выносили за село, в поле; высыпали на дороге перед домом умершего, придавив их камнем, в знак того, что в доме покойник; вносили в хату вместе с гробом, разбрасывали по полу и ставили на них гроб; бросали в огонь, на котором готовилась поминальная трапеза. В некоторых славянских регионах стружки от гроба сжигали на улице вместе с одеждой покойного, полагая, что покойник приходит греться. Наряду с этим у русских существовал запрет жечь щепку от гроба (т. к. покойнику будет жарко). Сделав гроб, работник несет его в дом покойного, идя как можно быстрее, набегая встреч с кем-либо. Встретив беременную, он бросает гроб на землю и заставляет женщину трижды обойти гроб, пятясь задом.

При внесении гроба в дом соблюдаются различные правила, напр.: в этот момент из дома выходят все присутствующие, особенно беременные женщины, запрещается вносить в дом пустой гроб, поэтому в него кладут столярные инструменты и т. д. Гроб обносят три раза вокруг стола справа налево и кладут под главную балку в хате, на лавки, табуретки, доски, но не на стол.

Широко известен обычай заготавливать себе гроб задолго до смерти и хранить его на чердаке. Русские почитают это предзнаменованием долгой жизни. Часто в гробу хранили зерно и, если в доме никто не умирал, его брали на посев, подавали как милостыню. Белорусы верили, что, если оставить заранее сколоченный гроб пустым, не насыпав в него жита, он «притянет» к себе мертвеца.

Изготовление постели

Дно гроба выстилают соломой, сеном; щепками, стружками и другими отходами от гроба; сухими березовыми вениками, часто развязанными и разрубленными, или листьями от них. Белорусы поверх прутьев развязанных веников клали поперек гроба пояс и застилали все длинным куском холста, веря, что покойник должен явиться на «тот свет» опоясанным. Сверху лиственную и другую подстилку покрывают белым холстом, простынью, платком, рушником. Во Владимирской губернии в гроб стелили лоскутки от савана. В некоторых регионах Полесья стелят скатерть, на которой освящали пасху. Подушка в изголовье гроба набита сухими листьями березовых веников, сеном, сухими пахучими травами и пр. По русскому обычаю, подушку набивали обрезками ткани, из которой шили погребальную одежду, а также куделей; в некоторых местах кудель не клали из опасения, что не уродится лен. Повсеместно остерегаются набивать подушку куриным пером.

Одежда покойника

Покойника переодевали в смертную (белую) одежду, на которой не должно было быть узлов; избегали также завязок и застежек (чтобы вдова или вдовец могли вступить в новый брак); часто требовалось, чтобы одежда была новой; в любом случае в ней не должно было быть дыр, т. к. через них покойник мог «высмотреть» кого-то из родных и увести за собой. Во время одевания покойника с ним разговаривали, обращались к нему по имени. Девушку, умершую до вступления в брак, хоронили в свадебной одежде, у украинцев ее гроб сопровождал «жених» — таким образом в обряде преодолевалось нарушение жизненного цикла.

Предметы, которые кладут в гроб

По поверьям, умерший сохраняет свои прижизненные потребности и пристрастия, поэтому в гроб кладут пищу — хлеб, пироги, различные виды злаков, кружку меда или пива, бутылку водки, вино, воду, масло, соль, сахар и т.д. Повсеместно помещают в гроб полотно и одежду (сам гроб как вместилище сравнивается с одеждой: «И деревянный тулуп по мерке шьют»): мужчине в изголовье — шапку, женщине — чепец или платок беременной — пеленки и детские игрушки, умершим до брака — венок, фату и пр. Курильщику кладут в гроб табакерку с табаком, трубку, кисет, хромому — его палку или костыль, сапожнику — шило плотнику — топор, портному — иглу. У всех славян известен обычай класть в гроб деньги как «подорожную» на «тот свет».

Колдунам, самоубийцам, опасным покойникам, чтобы предотвратить их «хождение», кладут в гроб освященные травы, освященный на Пасху хлеб, ладан; мак, чтобы самоубийца его собирал; терновник; кресты из осины и т.д. В гроб клали предметы, которые надо было «выпроводить» из земного мира: сено, на котором лежал покойный в хате, сосуд, из которого соборовали перед смертью гребень, которым причесывали, и т.д. Аналогичным образом избавлялись от болезней (например, клали в гроб рубашку больного), от вредных насекомых и пр. Повсеместно кладут в гроб предметы целью передать их на «тот свет» другому покойному. Если в доме один за другом умирали двое, в гроб второго усопшего клали куклу, домашнюю птицу, голову черной курицы «взамен третьего покойника».

Могила

Могила считается “святыней”, которую нельзя осквернить: испортить, распахать и тем более — раскопать, чтобы украсть из нее сохранившиеся вещи. Запрещается не только забирать вещи, оставленные на могиле, но и бросать на нее что-либо (например, землю при выкапывании другой могилы).

Могилу копают на месте, выбранном заранее родственниками или самим покойным при жизни. Близким людям обычно запрещается копать могилу. В Белоруссии, например, это делали бесплатно старики или нищие, при этом они избегали разговоров о покойнике; закончив работу, объявляли убиравшим усопшего женщинам, чтобы они вылили в могилу воду, которой обмывали тело. При выкапывании могилы запрещалось присутствовать жене умершего, а также женщинам, недавно потерявшим кого - нибудь из родных. Если при копании могилы обнаруживаются более ранние захоронения, то могильщики бросают туда деньги и другие ценные вещи, чтобы потревоженные мертвецы “не прогнали” вновь пришедшего.

Если могила оказывалась мала для гроба и ее приходилось расширять, то это означало, что вслед за погребаемым туда же отправится новый покойник, обычно — его родственник. Подобное объяснение на Витебщине приводилось и в том случае, когда могила была слишком велика: верили, что одной жертвы мало и появится следующая, Особенно опасными представлялись такие происшествия, как осыпание краев могилы и падение в нее кого-нибудь из сопровождавших покойника.

Заколоченный гроб опускали в могилу на веревках или на длинных широких полотенцах, чтобы дорога на “тот свет” была широкая, как полотно. В это же время присутствующие бросали в могилу различные вещи: деньги (чтобы покойник выкупил себе место на кладбище, на “том свете”), одежду (платки, шарфы, пояса), полотно, использовавшееся для шитья савана, а также иголки и нитки (чтобы ими не воспользовались для колдовства ведьмы); туда же сметали и зерно, которым посыпали гроб при выносе из дома. В могилу, как и в гроб, иногда опускали любимые умершим при жизни предметы (например, инструменты для ремесленников и т.п.). На Русском Севере гроб с висельником ставили в могиле вертикально. У многих славян сохранился обычай разбивать о спущенный в могилу гроб глиняную посуду, например ту, в которой приносили на кладбище вино и масло для окропления могилы (как это делалось у южных славян).

Во многих областях Украины и Белоруссии был распространен обычай “печатать могилу”: украинский священник под особые песнопения чертил железной лопатой знак креста над могилой и крестообразным движением бросал на гроб землю; белорусы перед опусканием гроба в яму или по насыпанному уже пригорку стучали с четырех углов крест-накрест лопатой. Погребение без такого “печатания” считалось неполным: именно оно не позволяло покойнику выйти из могилы.

В Олонецкой губернии вдоль могильного холмика клали лопату, которой засыпали гроб, а сверху ставили перевернутый горшок с углями. Белорусы на засыпанной могиле сразу делают крест, хотя бы маленький, временный, пока не поставят новый, в рост человека. На могиле ребенка, родившегося мертвым, разжигают костер из осиновых веток, на могиле некрещеного ребенка оставляют камень или треугольник из осинового дерева. На могиле самоубийцы также оставляли камень; их могилы устраивали и вне пределов кладбища: русские — в глухих местах и оврагах, белорусы — на перекрестках и холмиках в лесу, чтобы они были видны отовсюду. В Закарпатье на могилы самоубийц, обычно похороненных на месте преступления, бросали камни.

В день похорон на могиле устраивались поминки. Принесенные кушанья, состоявшие из кутьи или “кануна”, а также блинов, пирогов, медового напитка и др., бросали на могилу. Остатки блюд часто оставляли на могиле для умерших, отдавали нищим. По данным археологии, в древности поминки у восточных славян совершались непосредственно на могилах. До сих пор такие поминальные обряды и обычаи, как “будить покойника”, “поднимать воздух”, “приклады” (белорусский поминальный обычай, связанный с обустройством могилы), Радуница и др. происходят под открытым небом, на могилах.

Могила умершего становится для родственников заменой и воплощением его самого: могилу или памятник на ней целуют, обнимают.

Могила как место вечного пребывания умершего благоустраивается и нередко оформляется в виде дома. Так, белорусы устанавливали на могилах прямоугольные деревянные сооружения. Такой “приклад” напоминал крышку гроба, он имел окошечки и покрывал весь пригорок целиком; нередко его называли “хаткой”. У русских установленные на могилах кресты с двускатным покрытием и с иконкой иногда носят название “часовенка”. На Русском Севере помимо обычного креста можно увидеть продолговатое четырехугольное сооружение (“голубец”), открытое сверху или же покрытое плоской крышей, на которой ставят крест. На могиле делают и своеобразный “сад”: сажают цветы, плодовые деревья. В Гомельском Полесье на Радуницу следовало, например, посадить на могиле дерево, а вокруг нее воткнуть березовые прутья.

Могильная земля считалась очень опасной: её остерегались приносить домой; людей, копавших могилы, заставляли разуваться и вытрясать землю из обуви; никто из домашних не решался до нее дотронуться.

Вынос покойника и дорога на кладбище

Умершего выносили обязательно ногами вперед, чтобы он не вернулся домой; при этом стучали гробом три раза о порог, возвещая о прощании умершего с домом; рисовали кресты при выходе из помещения, где лежал покойный, и на пороге дома; останавливались на пороге и опускали гроб вниз, устраивая таким образом покойному первый отдых; тянули гроб через порог в знак тяжелого расставания покойного с домом, лили вслед воду и т.д.. При выносе гроб и окружающее пространство (дом, лавки, а также двор) осыпали зерном, хмелем или бросали рожь, пшеницу вслед процессии и при выносе гроба со двора, чтобы покойный не унес с собой свою долю, чтобы после смерти хозяина хлеб продолжал давать урожай, чтобы в доме больше не было смерти. Во дворе гроб с покойным поворачивали в сторону дома и три раза поднимали для прощания покойного с домом. Дверь дома закрывали и запирали на ключ, пока не скроется из виду похоронная процессия, чтобы смерть больше не подступилась к дому, или, наоборот, открывали все двери и окна, чтобы душа нашла поскорей выход из дома. В конце деревни похоронная процессия обязательно останавливалась: здесь гроб поворачивали и поднимали три раза, «чтобы умерший попрощался»; аналогично поступали на всех перекрестках во время пути следования. Если на пути к кладбищу имелся лишь один перекресток, процессия тем не менее останавливалась три раза. На перекрестке во время движения похоронной процессии сжигали солому, на которой лежал покойник, его одежду и пр. В некоторых регионах было принято перепрыгивать или перешагивать через этот костер, чтобы не бояться покойника или избавиться от болезни. Белорусы через такой костер, устроенный при приближении похоронной процессии к кладбищу, провозили на специально обученном коне повозку или сани, где стоял гроб с покойным. На последнем перекрестке перед кладбищем покойного встречали все умершие, поэтому там также останавливалась процессия. У домов родственников и знакомых процессия также останавливалась или замедляла ход.

На Русском Севере хозяйка дома льет воду вслед погребальному шествию — заливает след. Во время движения похоронной процессии перед ней сыплют на дорогу зерно, бросают еловые ветки. В некоторых областях еловые ветки бросают в одну сторону — стволовым сучком к дому, веточками к церкви, чтобы покойный «не возвращался домой», чтобы дорога была загорожена. Возвращаться с кладбища следовало другой дорогой, отличной от той, где шла похоронная процессия.

При перемещении гроба из дома на кладбище его несли на холсте, на полотенцах, на веревках, на шестах или носилках либо везли на телеге или на санях (в т. ч. и летом).

Мужчин, которые несли на себе гроб, перевязывали длинными холстяными полотенцами в знак печали и в виде подарка от лица усопшего. Ближайшим родственникам не разрешалось нести гроб.

Во время движения похоронной процессии первому встречному подавали специально приготовленные для этой цели хлеб, полотно (считалось, что даже первой встреченной собаке следовало подать хлеба, «чтобы поминала»).

Похоронная процессия до самой церкви сопровождали причитания, причем голосящие женщины шли с расплетенными косами и сменяли друг друга, некоторые держали при этом руки на гробе. В отдельных регионах в это время голосили как можно громче, чтобы голос доходил «до Бога» и чтобы услышали умершие и проводили нового покойного в свой мир.

Поведение родных во время и после погребения

К покойнику нельзя подходить женщине во время месячных (иначе они не прекратятся до самой смерти); нельзя подходить и смотреть на покойника беременной женщине — это может погубить плод; при крайней необходимости следовало привязать на руку красную нитку или шнурок в качестве оберега или держать за пазухой крашеную деревянную ложку или красный лоскут.

Пока не похоронят покойника, с родней никто не здоровается. В поминальные дни запрещалось мазать печь; после захода солнца запрещалось выливать помои и выбрасывать мусор. С момента кончины в доме прекращается всякая работа, иногда даже готовить пищу уходили к соседям. Пока покойника не вынесут из дома, стелют скатерть изнанкой вверх, выворачивают наизнанку фартук и головной платок. До выноса гроба нельзя мести пол, чтобы не вымести живых, или следует мести «под него»; нельзя выбрасывать мусор из дома (его надо выносить вслед за гробом), заготавливать сало, квасить капусту, солить огурцы, т. к. все сгниет. Пока покойник не похоронен, в доме нельзя прясть и ткать; красить ткацкую основу; шить и вязать, «чтобы не пришить тоску». Нельзя работать в поле — пахать, возить навоз ит.п., иначе ничего не уродится; нельзя работать семь дней, иначе семь лет земля будет мертвой; в селе никто не сеет и не сажает, не начинает строить дом.

По возвращении в село участники похорон мылись в специально натопленной для этого бане, мыли руки, лицо, держали руки над горящими углями, снимали обувь, чтобы не занести в дом кладбищенской земли; запрещалось также заходить в чужие дома, чтобы не принести несчастье. На лошади, везшей покойного, вернуться с кладбища мог только старый, больной человек, не находящийся в родстве с покойным. Лошадь распрягали на гумне, где ее и оставляли, отдельно от других коней, пока ее не использовали для какой-нибудь работы по хозяйству. По возвращении с похорон телегу, на которой везли покойного, ставили вертикально, «чтобы покойнику легче было доехать до неба».

Все эти атрибуты служат для того, чтобы исключить возвращение покойника назад или не усугублять его посмертную участь.

Автор: В. Карнач по материалам А.А.Плотниковой, E.E. Левкиевской, В.Я.Петрухина // СДЭС.
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#53 Яробор » 22 июля 2018, 8:07

В.Н. Федоренко "ПОХОРОННАЯ ОБРЯДНОСТЬ НАСЕЛЕНИЯ БАССЕЙНА РЕКИ ОРЕДЕЖ"

"Материал по традиционной похоронно-поминальной обрядности был собран во время летней экспедиции 2001 г. в Лужском р-не Ленинградской и Батецком р-не Новгородской обл. Он характеризует традиционную похоронную обрядность русского населения 20–30-х гг. XX в.

После смерти в доме занавешивали окна и зеркала. Покойного принято было обмывать. (!!!) Это делали знакомые, родственникам не разрешалось.

Одевали покойного по-разному, в зависимости от возможности. (!!!)Некоторых одевали в венчальный наряд, но в основном старались хоронить в новой хорошей одежде: женщин в платье, в сарафане, а мужчин — в костюме. На ноги надевали носки и лапти, сверху покрывали белым полотном.

(!!!)Гроб ставили ногами к переднему (красному) углу, зажигали свечу и ставили покойному на грудь. Руки скрещивали крест на крест и вкладывали в них икону. В ноги клали восковые цветы.

В настоящее время отпевают умерших дома, в прошлом покойного на ночь оставляли в часовне, там и происходило отпевание.

Людей, которые умерли не естественной смертью, а наложили на себя руки, нельзя было отпевать. Их хоронили, как правило, за пределами кладбища.

Похороны и отпевание происходили на третий день, так как считалось, что в это время душа отходит, а на сороковой день — улетает.
(!!!)На похороны и поминки могли прийти все желающие.

(!!!)Обычно хоронили после обеда, так как бытовало поверье, что покойный последний день оставался дома и должен был отобедать.

(!!!)Дорогу от дома до кладбища устилали еловыми ветками.

(!!!)Близкие люди и родственники одевали траурную одежду: женщины — темное платье и черный платок на голову, мужчины — темный костюм.

(!!!)Траур принято было носить до сорокового дня.

(!!!)Копать могилу, нести и опускать гроб родственникам запрещалось.

(!!!)Перед тем как опускать гроб в могилу принято было кидать серебряные монеты, а после опускания сверху бросали медные монеты.

(!!!)Из гроба доставали икону, прощались последний раз и заколачивали крышку гвоздями.

(!!!)Иногда в гроб насыпали землю — “предавали покойного земле”.
(!!!)Хоронили головой на запад.

На могилу после похорон устанавливали временный деревянный крест. (!!!)Тут же, на кладбище, поминали, а затем шли домой, где поминальная трапеза продолжалась.

(!!!)Главным поминальным блюдом считались кутья и кисель.

(!!!)В передний угол ставили рюмку с водкой, а сверху клали кусок хлеба, и так она должна была простоять до сорока дней.

(!!!)На следующий день после похорон родственники шли на кладбище помянуть еще раз.
(!!!)Считается, что нужно приходить до двенадцати часов, именно в это время покойники слышат, видят и ждут родственников.

(!!!)Существовало поверье, что, если покойный снится, значит, ему что-то не нравиться. В таком случае необходимо сходить в церковь и помянуть умершего, а также сходить на могилу.

Было принято отмечать девять, сорок дней и годовщину со дня смерти. В эти дни приходили на могилу, приносили еду и поминали.

(!!!)Также на кладбище приходили на Троицу и на Пасху.

(!!!)На кладбище нельзя ходить после шести часов вечера, так как считается, что покойный в это время спит.

К настоящему времени многие элементы похоронно-поминальной обрядности исчезли".
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яромар M
Аватара
Яромар M
Репутация: 929
Сообщения: 983
С нами: 3 года 6 месяцев
ВКонтакте

ПОХОРОНЫ ГЕРМАНА

#54 Яромар » 22 июля 2018, 11:12

Герман, Джерман — ритуальная кукла и название обряда вызывания дождя (реже исполняется в целях приостановления дождей). Обряд распространен преимущественно в северной Болгарии, в восточной Сербии и в Румынии. Представляет собой символические похороны куклы (реже — животного) по имени Герман или Гёрманчо, Георги, Герман-Гошо, Иван, Иванчо, Кабаиван (Странджа), (С)калоян (Добруджа), Кольо Лападчо (Ямбол).
Вариантность наименований обусловлена разной временной приуроченностью обряда, совершавшегося начиная с первой недели Великого поста (р-н Тетевена) вплоть до дня св. Афанасия 5 (18) июля (сев. Добруджа): у бессарабских болгар обряд исполняется 1 мая — в день св. Еремии и кукла именуется Ерменчо, Иримия; если же вызывание дождя приурочено к 9 мая, дню Николы вешнего, используется имя этого святого — Никола, Кольо.
Герман нередко исполняется вслед за обрядом «пеперуда» (Додола). Участвуют преимущественно женщины, мужчинам доверяется лишь копать могилу и нести гроб к месту захоронения.
Материалом для фигурки служат глина, земля или ил, а также ткань, тряпки, листья, тесто и палец самоубийцы (Бургаско). Если обряд направлен на прекращение дождей, «Герман» изготавливается из метлы, украденной из дома впервые забеременевшей женщины или женщины, состоящей во втором браке. На лице куклы обозначаются глаза (из фасоли) и нос (из перца); руки сложены на груди, как у покойника, или воздеты к небу — в ожидании дождя. Герман может быть обнаженным или иметь какую-нибудь одежду (шапку — из скорлупы первого крашеного пасхального яйца и т. п.). Обязательный элемент куклы — несоразмерно большой фаллос: «Надо, чтобы показывал, откуда появятся тучи: они придут оттуда, куда смотрит его шапка, и будут двигаться туда, куда смотрит его член» (Михайловградско).
Тексты варьируются от коротких «Умер мамин Герман, умер мамин красавец, умер от засухи» (Сливенско), иногда в диалогической форме: «Кого оплакиваете? — Оплакиваем Германа, умер Герман от засухи, чтобы пошел дождь» (Болевац), — до более пространных плачей, где описывается его трудовая жизнь (пахаря, пастуха или виноградаря). В плачах Герман предстает мальчиком - сиротой или холостым парнем, в единичных случаях — женатым мужчиной. В случае проливных дождей текст оплакивания изменяется: «Умер Герман от ливней, чтобы наступила засуха».
Основной эпизод обряда — символические похороны. Фигурку кладут на черепицу или в специально сколоченный гроб, убирают цветами, зажигают свечи. Иногда «покойника» оставляют на ночь в доме, где его оплакивают женщины, но, как правило, его хоронят в день изготовления. Похоронная процессия состоит из носильщиков, «попа » в пародийном костюме с кастрюлей на голове вместо камилавки и с лошадиными путами вместо кадила, а также «кумы», «крестной», «матери» и «сестры» Германа, реже — его «вдовы». В некоторых местах над гробом читает священник; под колокольный звон процессия обходит поля и угодья, останавливается у всех источников воды. Прохожие снимают шапки и крестятся. Закапывают Германа преимущественно у водоема (на берегу реки, озера или у колодца), реже — на перекрестке или на кладбище возле могил нечистых покойников. В придунайских р-нах куклу бросают в реку. Если обряд призван остановить ливни, куклу закапывают на сухом месте (Враца). Гроб, прежде чем предать его земле, кадят ладаном, поливают водой и красным вином, чтобы и Герман «пустил воду». Чем сильнее плачут присутствующие на похоронах, тем больше надежд пробудить небесную влагу (поэтому женщины заставляют плакать маленьких детей). После погребения участницы обряда купаются или обливаются водой. Возвращаясь в село, женщины переходят от надрывного плача к смеху: «Досюда плач, отсюда веселье».
Похороны завершаются поминальной трапезой (принос или помана) у могилы Германа, на улице или в доме, где изготавливали куклу. Обед состоит из колива (или кучи) и ритуального хлеба, замешиваемого кормящей женщиной, который носит название за Германова душица (Добруджа), ту рта или блюдо (с.-зап.Болгария), квасник (Странджа). В скоромный день варят кур, закалывают ягненка, купленного в складчину (болгары Молдавии). Снова одна из участниц кадит кадилом, кропит водой и затем разламывает хлеб за помин души Германа. Ритуал завершается общим танцем. Прохожие должны принимать участие в поминальной трапезе, а в случае отказа их обливают водой.

Г.И. Кабаков, И.А. Седакова. Из 1-го тома " Славянские древности: Этнолингвистический словарь" под редакцией Н. И. Толстого.
Из источника: http://grabschonheiten.diary.ru/?userid=658864
Изображение Изображение
правда побеждает

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#55 Яробор » 22 июля 2018, 16:25

МОГИЛЬНЫЕ ДЕНЬГИ

В отличие от несказочной прозы в ритуальных текстах используются иные деньги (не богатство): их всегда мало (десять копеек, пять копеек); существует единица счета денег (монета, копейка); семантически значимы и металлы, из которых изготовлены деньги (золото, серебро, медь) . Было бы трудно найти такой обряд, в котором деньги бы вовсе не использовались, они стали обязательным атрибутом обряда, а иногда и одним из основных ритуальных предметов.
Если в нарративах мы имеем синонимическую пару деньги — богатство, то в обрядности это пара деньги — монеты . Преимущественно они используются именно как платежное средство, однако преимущественно речь идет о платежах представителям потустороннего мира в качестве оплаты каких-либо благ, получаемых от них, поскольку контакты человека с иным миром в значительной степени строятся на
принципе обмена или купли-продажи.
Принесение дара — это обязательное условие при апелляции человека к иномирным персонажам.
Такая ритуальная практика наиболее частотна в обрядах поминально-похоронного цикла . Во время похорон кладут деньги в гроб к покойнику или кидают в могилу, чтобы окупить место на кладбище (или на том свете) .
Когда закрывают [покойника] в могилку, дак денюжек медных туда
пихнут — могилу окупали . Опустят гроб, туда платок носовой
свой, которым плакала, слёзы-то чтобы ушли, и окупают могилу .
[У кого?] У земли [Инф . 5] .
Деньги клали . Когда выкопают яму, дак потом клали на низ в моги-
лу . [Зачем?] Чтобы могилу окупить, так приговаривали . [У кого?]
У Господа Бога . Когда будешь кидать деньги, и платочек свой бро-
сишь [Инф . 6] .
Кидают денежки, копеецьки купят — могилу покупают . [У кого?]
Подь знай, у кого покупаш . Надо домик окупить [Инф . 7] .
Нать [в могилу] кинуть денёжок, пусть он там дом себе купит
[Инф . 8] .
[Что бросают в могилу?] Монеты . [Зачем?] Может, землю оку-
пают . [У кого?] Ну, там же свой, наверно, есть владыка [Инф . 9] .

Деньги и богатство настолько тесно связаны с миром мертвых,
что случайно найденный клад также оказывается принадлежа-
щим покойникам:
Где-то были в лесу, спрятались <…> дождь пошёл, спрятались под
ёлку и вдруг нашли крыночку8, в крыночке деньги . Вот они испуга-
лись, а который постарше, Стёпка называли, Стёпка — парень
постарше сказал: «Вот теперь покойники оставили, покойники
придут, дак нас убьют и побежали, мол» . Побежали домой, мате-
ри сказали, матери сходили, а уже этой крыночки нет . Стёпка
постарше, дак сбегал с отцом, дак эту крыночку и унесли (Мороз
2009: 84) .

Перенос социальных отношений в загробный мир реализует-
ся через наделение умерших деньгами:
Деньги там потом бросают в могилу . [Зачем?] Не знаю, чтобы там
жил, деньги были, а теперь в гроб ложат и бумажные [Инф . 10] .
Богатые, дак и деньги кидали [в могилу] . [Зачем?] Обогатить моги-
лу . [Что это значит?] Ну, чтобы, я не знаю, что <…> деньги кида-
ли, дак чтобы покойник был спокойной и что он уж повалён со всем
со своим, питаньём . Так вот в могилу кидали деньги, всякие: и мед-
ные, и серебряные, а в перву очередь дак ещё… ну, эти деньги-ти
в перву очередь кидали [Инф . 11] .

Никита Петров, Андрей Мороз
Деньги в мифологических представлениях и обрядовых практиках
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#56 Яробор » 30 июля 2018, 14:10

Архетип «Родного покойника» в устных народных рассказах русских и мордвы.

Архетип «родного» покойника, нашедший отражение в устных рассказах мордвы и русских, проживающих на территории Республики Мордовия, связан с глубоко почитаемым и устойчивым у мордвы культом умерших предков. В наших предыдущих исследованиях мы отмечали, что этому культу активно поклоняются и в наше время. Так, родственниками во время похоронной процессии по дороге на кладбище выставляются столы с поминальной пищей для чествования близкого (родного, уважаемого) покойного, свои предки «угощаются» во время любых похорон, покойного заботливо «переодевают» в ритуальный день в новую одежду...
Преклонение перед «родными» покойниками у мордовского народа традиционно было неразрывно связано с чувством страха по отношению к ним, поскольку любое несоблюдение или нарушение похоронного обряда, последующих поминовений приводило, по народным представлениям, к беде - возвращению души усопшего из загробного мира и причинению зла родному дому, семье, родственникам, ставшим причиной ее беспокойства. Известно, что у мордвы за «оскорбление могилы», сознательное или невольное, неминуемой карой «является болезнь (притка), а за ней иногда и смерть виновника: женщина чаще всего наказывается неплодием» [23, с. 115]. Как возмездие или наказание со стороны предков воспринимались болезни, войны, природные бедствия. «Считалось, - указывает Ю. Н. Сушкова, - что предки выступают хранителями традиций», они способны «наказать потомков за нарушение сложившихся устоев или защитить от злого умысла» [24, с. 67]. На протяжении многих веков в крестьянских семьях формировалось уважительное отношение к умершим прародителям, передаваемое из поколения в поколение.
Культ предков оказался в числе ведущих и для русского населения Мордовии, что объясняется длительным периодом совместного проживания с мордвой на общей территории и в связи с этим непрерывно происходящим процессом взаимодействия и взаимовлияния, ассимиляцией культур двух родственных народов. Сходными являются и представления о возможностях покойных предков влиять на судьбу их родичей. Понятием «родные покойники» в русских селах республики именуют умерших родственников, хорошо известных всем членам рода. Эпитет «родной» информанты применяют не только для обозначения родственных отношений. Подобным образом определяется и значимость этого «персонажа» для рассказчика, очевидца, участника событий. Подчеркнем, что чем бы ни было вызвано появление «родного покойника», встреча с ним чаще всего завершается благополучно для его живого родственника. Так или иначе отошедший в иной мир член рода продолжает заботиться о своих близких, стремится уберечь их от несчастья.
Мертвецы, в отличие от покойников, интерпретируются в качестве духов, нечистой силы, являющейся с того света. Цель ее - испугать, отомстить за собственную раннюю или насильственную смерть всем, кто встречается у них на пути. При этом об одних мертвецах сохранились отдельные сведения (обстоятельства, причина смерти и т.д.), о других же ничего не известно. Чаще всего это древние безымянные мертвецы. Появляются они чаще всего рядом с местом их гибели или захоронения. Традиционно в фольклористике подобные мифологические персонажи принято обозначать «ходячими покойниками» или «живыми мертвецами» [1; 8; 25; 27].

Все пришельцы «с того света» выполняют различные функции, но имеют общую этиологию. В отдельные группы правомерно выделяют «заложных покойников», летающего змея, принимающего облик умершего мужа [1; 5]. Однако вычленение только этих «подвидов» из обширной группы «покойников и мертвецов», на наш взгляд, является недостаточным, поскольку в таком случае представление о мифологической природе и функциях других мифологических персонажей, относящихся к данной категории, будет оставаться обобщенным, неполным и даже ошибочным. Определяя принципы разграничения мифологических персонажей, С. Ю. Неклюдов справедливо указал одну из основных тенденций их наименования - обусловленность персонажа типом его поведения: «Элементы статических структур (персонажи, реалии, внешние признаки, материальные атрибуты и т.д.) проявляются только через действие, организуются действием... персонаж бывает определим обычно типом своего поведения» [10, с. 213]. На материале современных быличек о покойниках и мертвецах, записанных в Республике Мордовия, легко в этом убедиться.

В мордовском языке отдельных лексических единиц для наименования «родных» и «чужих» покойников нет. Мордва-эрзя называет умерших словом «куло», мордва-мокша - словом «ловажа», что означает одно и то же - покойник. Между тем оппозиция «свой»/«чужой» в рассказах этой тематической группы у мордвы прослеживается так же отчётливо, как и у русского населения республики.

Рассказы о покойниках и мертвецах в фольклоре Мордовии представлены двумя жанровыми разновидностями: быличками и рассказами о вещих снах. Независимо от их видовых различий наблюдается сходство в объяснении мотивов появления усопшего, его изображении, характеристике поведения и т.д. Таким образом, со всей очевидностью вырисовывается общий архетип родного покойника, сформировавшийся в суеверных представлениях русских и мордвы.

Появление «родного» покойника в современной быличке трактуется преимущественно как результат беспокойства, причиненного усопшему его родственниками. Но он приходит не столько с целью наказания близких, сколько ради предостережения и назидания, полезного для них. К примеру, у мордвы и русских распространены рассказы о том, что явившийся во сне покойник упрекает родственников за не вполне точное соблюдение ритуала, неисполнение его воли: не в той одежде положили в гроб, плохо угостили людей на поминках, не одарили поминавших и т.д. Нередко в таких рассказах сон выдается за реальность, граница между сном и явью размыта. Человек ее не ощущает, выдавая увиденное во сне, привидевшееся в состоянии крайней усталости за достоверное: «У одной женщины умерла мать. А перед смертью мать наказывала дочери, чтобы та не закрывала двери, иначе увидит, как душа будет уходить», - свидетельствует информатор, указывая на непослушание дочери, забывшей материнское наставление, как на основную причину беспокойства усопшей: «Вдруг ночью чувствует, что ее кто-то за пятки теребит. Та проснулась, видит: перед ней стоит мать и говорит: "Открой двери. Зачем закрыла? Теперь увидишь, как я уходить буду". Тут дверь открылась, и мать исчезла. А дочь лежала все это время ни жива ни мертва. Все видела, все слышала, а пошевелиться не могла» [13].

Иногда покойный просит у сновидца воды или какой-либо еды, подарка. В таких случаях полагается помянуть его этим блюдом либо подарить кому-то вещь, которую он просит. Покойный может также благодарить за что-либо своих близких. Так, один из информаторов рассказывает о женщине, которая от безденежья не могла помянуть супруга «правильно», но «всё равно купила кильки, хлеба. И помянула. А он к ней ночью приходит во сне и говорит: "Спасибо тебе, я так кильки наелся!"» [12].
По народным представлениям, душа, а в мифологических рассказах даже сам умерший остается на «этом» свете до сорокового дня. Он может напоминать о себе членам семьи, близким людям звуками, движениями, другими следами вплоть до того дня, когда окончательно отправляется в «иной» мир. Однако наиболее характерно появление «души» (покойника) на девятый и сороковой день. Это период наиглубочайшей скорби по покойному, которому тяжело навсегда покидать родной дом. Информаторы рассказывают о явлении души покойного на девятый день, нередко даже в момент поминовения: «Девять дней как маму мою схоронили... У мамы родные сидели. И вот мы сидели-сидели, все говорят, в ночь приходят. И вот у нас одна такая, ещё хуже меня: "Тише! Стукают, вы слышите?" Вроде как тук-тук, а другой говорит -нет никого. Или это уж чудится, или душа. По углу кто-то шаркает» [22].
Распространенным в рассказах о покойниках выступает сюжет о встрече с ними в дни, близкие к поминовению. Усопший является близким, чтобы напомнить о себе, уберечь их от нарушения традиции. В народе подобный сон или видение понимаются именно так: помина просит, боится, что забудут. Информатор Р. Ф. Тураева рассказывает, что за два дня до поминовения матери ей приснился сон о том, как во время обеда в пору сенокоса к ней явилась покойная: «.и она такая идет, в белом платке, в белой кофте, достает свою сумку, говорит: "Стой, давайте я вас покормлю". Достает из сумки всякой всячины: пирогов всяких, всего... И покормила нас, а у нее поминки через 2 дня, вот она всех и накормила заранее» [20].
«Родной» покойник в отличие от мертвеца не утрачивает после смерти своих индивидуальных черт: хлебосольная хозяйка будет «угощать» родных, имеющий при жизни вредные привычки «просит» у родственников водки или сигарет, отличавшийся буйным нравом муж остается таким и после смерти: «До 40 дней душа у дома летает. Так вот мой-то был буйный, и углы при его появлении трещали. Уйду к подружке, бывало, и там находит. Страшно... » [19].

В отдельных рассказах отправляющийся за своей жертвой покойник выглядит радостным и нарядно одетым. В основе таких нарративов лежит мотив свадьбы, перекликающийся в славянском фольклоре с похоронами: покойник забирает живого в другой мир. Так, информатор рассказывает о видении им умершего деда. При этом покойный был нарядно одет, держал в руках букеты: «Один раз мне был день рожденья, он вот летит этим коридором...
- А мамыньки, дед, далёко ли ты? - я говорю. - Эт что ты так прилетел?
А он сказал, опомнился иль чего ли как. Я живая, он мёртвый, говорит:
- А я и не к тебе. Я вот к этой женщине пойду, мёртвая уже она.
Ну и всё, ушёл. А она померла» [21].

«Визит» покойного родственника может быть вызван стремлением уберечь членов своей семьи от несчастья, сведениями о котором он, по-видимому, обладает, желанием дать необходимый близким совет, оказать помощь. Показателен в этом отношении рассказ информатора М. Д. Гусевой, едва не угоревшей в своем доме и счастливо спасенной именно неожиданно явившейся покойной свекровью: «И мне во сне Колина мать явилась (а она тогда уже покойная была) и говорит: "Маша, открой мне дверь". А я так сильно угорела, что даже не в силах пошевельнуться. А она стучит как будто в дверь, в окна и все просит: "Открой! Открой!" Не помню, как я до двери добралась, дверь толкнула, и свежий воздух меня в себя привел. Мне так плохо было тогда! Угарным газом надышалась. Не знаю даже, что и было бы, если бы мне тогда свекровь не явилась» [14].

Не дает покоя душе умершего чрезмерная скорбь близких, вызванная его утратой. Он словно чувствует то же самое, но в двойном размере, переживая за скорбящего и испытывая собственные мучения в связи с беспокойством дорогих ему людей. Один из информаторов рассказывает о явлении умершего сына перед поминовением его на сороковой день: «Лежала на койке, вот так вот у меня койка, вот тут стенка и его фотография. Я лежала, смотрела на него и плакала. И вот стена будто разошлась, а он выходит и говорит: "Мамк, и долго это будет продолжаться?"» [16].
При этом моральные страдания усопшего нередко выдаются как страдания физические, как вызванное «живыми» родственниками неудобство: «Настей звали женщину. Оне остались сиротами, тоже вот плакали и плакали. Плачем и плачем... Она-то осталась постарше, а еще двое помладше. Петькой звать, мне ровесник. А ещё сестренка. "Плачу и плачу", - говорит. - "Она мне и приснилася. Стоит вся в мокрой одежде и говорит: "Настя, ты меня потопила в слезах, потопила в слезах ... ". Тоже плакать перестала» [Там же].
Из иного мира «родной» покойник может появиться с подарками, как и подобает человеку, возвращающемуся после долгого отсутствия в родной дом. Но такие дары не предвещают ничего хорошего: наутро на месте их оставления родственники могут обнаружить «мусор», «тряпье», «навоз», «землю». Вместе с тем помощь и подарки покойного рекомендуется вообще не принимать, поскольку они приходят из мира мертвых: «Будет стучаться, проситься к тебе, а ты ответь: "Мертвые к живым не ходят ". Будет еще проситься, ты еще так отвечай» [15].

«Приходить» из «иного» мира могут все члены семьи: прадеды, деды, приходят в родной дом мать, отец, сестры и братья, но чаще всего навещает тоскующую женщину муж. Он вступает с ней в интимную связь, разговаривает, жалеет, носит подарки. Женщина тайно ждет появления мужчины, но близкие догадываются о происходящем по ее внешнему виду (она становится бледной, молчаливой, худеет) или по поведению (замыкается в себе, сторонится окружающих). Один из информаторов повествует об изменении поведения вдовы, долго оплакивавшей мужа, а затем неожиданно «повеселевшей»: «Ругали ее уж больно, а она не переставала все равно, а потом вдруг повеселела. Но перестала разговаривать со всеми. Замкнулась. Так что вроде весела и работат, а вот и с людями стала мало общаться. Что же такое?» [Там же].

Подчеркнем, что в быличках, повествующих об интимной связи умершего мужа с тоскующей женой, образ «родного покойника» существенно трансформируется. Пришелец воспринимается очевидцами (кроме очарованной женщины) уже не как близкий человек, явившийся с целью помочь несчастной вдове, а как нечистый дух, принявший облик ее мужа. Подобные отношения неизменно приводят к трагедии. Одна из традиционных схем такова: женщина ощущает признаки беременности, а это значит, что она может родить вредоносное существо или ребенка, от которого сама будет страдать или умрет при родах. Заметив беременность, окружающие принимают решительные меры. Помощь может прийти со стороны священника или бабки-ворожеи. Процесс разрушения связи с нечистым духом сложный и мучительный. Главное в нем -не испугаться, довести начатое до конца. Так, информатор из с. Монаково Большеигнатовского района РМ рассказывает о необычайной физической силе одержимой нечистым духом женщины, «рвавшейся» и бесновавшейся, когда ее несколько дней «отчитывал» священник: «И, говорит, потом как стало ее выворачивать, рвать какими-то клубками, как змеи. Ну и вот сколько-то дней он ее отчитывал. А последний раз говорит, как говорит, ударил. Тогда вот уж все из нее вышло. В передний угол как ударил шар огненный, и покатился по земле потом с хвостом, и исчез. А живот пропал» [Там же].

Исход встречи с пришедшим из «иного мира» «родным покойником» в любом случае зависит от поведения очевидца, который должен соблюдать нормы поведения в подобной ситуации (даже если это сон): отказаться в ответ на приглашение последовать за покойным, не брать его подарков, прогнать, отвернуться от него, а после встречи (пробуждения) выполнить просьбу покойного, появление которого вызвано нарушением какой-либо нормы или стремлением уберечь близких от несчастья. Сон о «родном» покойнике воспринимается как побуждающий следить за здоровьем и благополучием того человека, к которому приходил вестник из мира мертвых.

Таким образом, архетип «родного покойника», сложившийся в представлениях мордвы и русских, проживающих на территории Республики Мордовия, тесно связан с высокоразвитым культом предков, что определяет его основные функции: охранительную, воспитательную, предостерегающую и прогностическую. Все эти функции взаимосвязаны и выражаются в системе действий «родного покойника», являющегося
проводником между миром живых и мертвых, носителем традиционных представлений о роде и семье как важнейших основ жизнестроительства у русских и мордвы.

ТРОСТИНА М.А.
Архетип «Родного покойника» в устных народных рассказах русских и мордвы
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#57 Яробор » 17 августа 2018, 6:34

Наименование погребального пиршества «strava» у славян

Исследователи мало обращают внимание на наименование «страва». Оно и понятно, так как само слово редко попадается в письменных источниках, а чаще всего было распространенно в устной речи. Однако само понятие ритуального пиршества встречается регулярно в нарративной литературе. У наших предков была уверенность, что душа умершего нуждается в пище, как это было при жизни. Кроме того, поминальные действия являлись данью уважения и любви к покойному.

1. Упоминание наименования «страва» в письменных источниках, этимология и словообразования

Впервые наименование «страва» было зафиксировано Иорданом, готским историком VI в. В его «Гетике» со ссылкой на Приска, описывается обряд погребения Аттилы, гуннского правителя первой половины V в. (Getica, XLIX, 256-258). По некоторым деталям этот обряд напоминает тризну у славян. Кроме того, упоминается погребальное пиршество, которое к тому же называется «strava»: «После того как он был оплакан такими рыданиями, они устраивают наверху его кургана великое пиршество, которое они сами называют страва…»[1]. Как отмечают Л.А. Гиндин и Ф.В. Шелов-Коведяев, Иордан выбрал правильный латинский эквивалент к слову «страва» - «commessatione», что означало в поздней латыни «пиршество, разгул, веселая шумная пирушка, соединенная с прогулкой»[2].

Выдвигалось предположение, что данное наименование восходит к готскому straua/straujan – «стелить» = стол/стелить[3]. Это предположение является давним. Еще Я. Гримм, Т. Моммзен и другие немецкие исследователи 19 в. стояли на таком отождествлении[4]. Однако, как отмечал Л. Нидерле, Иордан не мог принять это слово за гуннское, если бы оно было готским[5]. Готским историком дается пояснение к данному термину, что исключает его готское происхождение. Славянская версия получила большую поддержку от многих исследователей, кроме Л. Нидерле, еще у П.И. Шафарика, И. Забелина, И. Дуйчева, Л.А. Гиндина, В.Я. Петрухина, и др.[6]

Возможным является еще одно упоминание наименования «strava», но в искаженном виде – «strabas/trabas». Это название упоминает Лактанций, римский ритор III-IV вв., в связи с похоронным обрядом[7]. Хотя в латинском языке отмечено слово «strabas/trabas» обозначающее кучу трофейного оружия[8]. Однако сам контекст нас направляет на славянский след. Со славянским происхождением были согласны Ф. Миклошич, Л. Нидерле, и другие исследователи[9]. Л.А. Гиндин и А.И. Иванчик отмечали о невозможности возникновения термина «страва» на латинской почве[10].

Первоначально в Древней Руси «страва» обозначало «похоронный обед, пир»[11]. В позднее время слово «страва» приобрело широкое значение. У В. Даля отмечено: пища, кушанье, блюдо и др., а в некоторых случаях выступало как обозначение жидкого, похлебки, варева[12]. У Срезневского «страва» имеет несколько обозначений: продовольствие, довольствие; подать[13]. Кое-где выступало даже как «стравное снадобье, зелье», от слова «травить»[14].

Еще применялось устаревшее наименование «потрава», в значении «еда, пища», а также существительное от этого слова – потравить, т.е. сьесть. Его можно найти в баснях Антония Радивеловского, в южнорусских и казацких летописях, и др.[15]

Не только в славянских языках встречается данное слово (сравни у чехов и словаков – strava, у поляков - strawa[16]), но и в литовском имеется в виде «strova»[17]. Помимо «strawa», в значении «поминки», в польском языке еще имеется слово «stypa» (зафиксировано в 15 веке), которое постепенно заменяет прежнее наименование. Слово «stypa» характеризовало в польском языке также и тризну[18]. Такое объединение стравы и тризны присуще было не только у поляков[19], в представлении Соловьева, в тризну включалось поминки и борьба, а с поминками соединялось пиршество[20]. Производные от «strawa» в польском языке существовали такие слова: strawica, strawne – стол, харчи, strawować – удерживать[21]. Польский язык богат синонимами пиршества – strawa, tryzna, stypa, skórka[22], и др.

2. Пиршество и поминки у славянских народов по письменным и этнографическим источникам 

Пиршество у славян отмечено в нескольких источниках, хоть и без упоминания наименования «страва». Помимо Иордана и Лактанция, о поминальном пире упоминает Феофилакт Симокатта, византийский историк начала VII в. Согласно ему, вождь славянских племен Мусокий устроил поминальный пир, как велел обычай, по своему брату (был обманут, что брат его Ардагаст умер)[23].

Судя по Ибн-Фадлану, арабскому путешественнику первой половины X в., поминальное пиршество устраивали и русы[24]. У Козьмы Пражского, чешского хрониста XI-XII вв., в начале третьей книги, упоминаются погребальные обычаи чехов, и среди них, в частности, фигурирует пиршество[25]. Однако в латинском оригинале тризна и страва не названы, но они подразумеваются, это вытекает из самого контекста (сравни чешский перевод, где все же вставлено слово «тризна»[26]). Также после тризны по Игорю (конкретно ничего не говорится, что происходило при совершении тризны), выпивали из чаш в честь умершего[27]. В «Слове некоего Христолюбца» упоминается языческое поминальное пиршество[28].

Кадлубек, польский хронист XII-XIII вв., донес до нас интересную легенду. Попел II (или Помпилий), легендарный польский правитель, притворился умирающим, и к нему были приглашены его дяди. Была подана чаша с ядом, которая была выпита ими[29]. У Галла Анонима (польский хронист начала XII в.) таких подробностей нет[30], но, впрочем, у него стояла другая задача – осветить историю Пястов, и в особенности Болеслава Храброго. Эта легенда была потом перенесена во многие польские хроники – Хронику Дежвы (или Межвы), Великопольскую хронику и др.[31]

Еще в начале XIX в. на Добжинской земле было принято: «Каждые похороны заканчиваются попойкой и считают того за наизлейшего врага, кто не пьет в доме умершего»[32].

Кроме поминок во время похорон, существовали также «задушные поминки», когда поминали в определенные дни; «званные поминки», когда на субботу на пятой недели Великого поста староста, распорядитель поминок, созывал нищих и раздавал им все то, что было собрано со складчины[33].

3. «Straviza» у Марко Поло 

Марко Поло, итальянский путешественник второй половины XIII в., излагает интересный обычай у русских. Упоминаемое у Марко Поло слово «straviza» обозначает попойки на Руси[34]. Судя по контексту, этим словом характеризуется чрезмерное употребление пивом, причем в порядке игры или состязания. Наименование «straviza», видимо, восходит к старославянскому «strawa» (по мнению О.Н. Трубачева, праславянской формой слова было *jьztrava[35]).

В итальянском языке присутствует схожее слово «stravizio», что означает: 1. излишество; 2. кутёж, дебош. Которое, возможно, происходит от первоначального «travisato», «travisare» - «искаженный», «искажать» (См. подобные словообразования с «stravise», «stravisa» и т.д.[36]). Однако Марко Поло дает пояснение – «straviza или попойка»[37], что вероятнее всего связанно с попыткой передать оригинальное название, которое вполне могло исказиться. Судя по всему «straviza» звучала как «стравица», но не исключается и стравиза, исходное из стръ-, как, например, «трапеза» из «тръ-», имеющую существительное «трапезница»[38]. Однако «стравица» логичнее, да и в польском наличествует наименование «strawica» (см. выше об этом слове).

У Марко Поло слово «straviza» в приводимом контексте, не связано с погребальными традициями славян. Оно обозначает обиходный бытовой обычай состязания в попойках, которое приводилось при наличии управляющего этими состязаниями (называемый царем), и который, в свою очередь, выбирался и составлял правила, действовавшие на короткое время, пока состязания проводились[39].

В связи с наименованием «страва» происходит изменение понятия, сам процесс попойки остается, но исчезает традиционное его значение, как части погребального обряда. Как отмечает В.В. Виноградов, когда живое употребление слова прерывается, то утраченное слово, закрепленное в памятниках письменности, может дать жизнь как бы новому слову с той же внешней формой, но наполненному новым содержанием[40]. Это видим мы в случае с тризной. Ранее, оно обозначало погребальные состязания, игры[41]. Уже в Новгородском глоссарии 15 в. объяснялось как «страдальчество, подвиг»[42]. 

По сути, произошла контаминация, когда «игра, состязание» смешалось с попойкой, создав новое понятие (straviza), но из них исчезло традиционное составляющее погребального обычая – боевые игры-состязания (тризна) и поминальные попойки (страва), если только Марко Поло достоверно донес до нас эту традицию.

Примечания:

[1] Iordanes. Romana et Getica // Monumenta Germaniae historica / Recensvit T. Mommsen. – Berolini, 1882. – T. V. – p. 124.; Свод древнейших письменных известий о славянах. – М., 1994. – Т. I. – С. 161. (Далее. – Свод I)

[2] Свод I. – С. 163, комм. 3.; Thesaurus linguae latinae. – Lipsiae, 1901. – Vol. 2. – p. 1788-1789.

[3] Мартынов В.В. Тризна и страва // Балто-славянские этнокультурные и археологические древности. Погребальный обряд: Тезисы докладов конференции. – М., 1985. – С. 56.

[4] Grimm J. Abhandlungen zur litteratur und Grammatik. – Berlin, 1866. – p. 135; Iordanes. Romana et Getica. – p. 198; а также в Ralston W.S. Songs of the Russian People. – London, 1872. – p. 217.

[5] Нидерле Л. Славянские древности / Под ред. А.Л. Монгайта. – М., 1956. – С. 53, 213.

[6] См.: Šafařik P.J. Sebrané spisy. – Praga, 1862. – Dil. I. Slowanské starožitnosti. – S. 365.; Забелин И. История русской жизни с древнейших времен. – М., 1876. – Ч. 1. – С. 365-366.; Латински извори за българската история / Под ред. И. Дуйчев, М. Войнов, Б. Примов, В. Велков. – София, 1958. – Т. I. – С. 355, комм. 1.; Свод I. – С. 163-167, комм. 4.; Петрухин В.Я. Славяне и кочевники в раннем средневековье: к проблеме этнокультурного синтеза // Вестник Евразии. – 1996. – № 2. – С. 53-54. и др.

[7] См. об этом такие работы: Grimm J. Abhandlungen zur litteratur und Grammatik. – p. 135.; Нидерле Л. Быт и культура древних славян. – Прага, 1924. – С. 108.; Landi R. Strava // Bulletin Du Gange. – 1950. – T. 5. – p. 50-51.; Maenchen-Helfen O. The world of the Huns: studies in their history and culture. – London: University of California Press, 1973. – p. 425-426.

[8] См., например: Дворецкий И.Х. Латинско-русский словарь. – М., 1976. – С. 957.

[9] См.: Miklosich F. Etymologisches wörterbuch der slavischen sprachen. – Wien, 1886. – p. 325.; Нидерле Л. Быт и культура древних славян. – С. 108.

[10] Свод I. – С. 164, комм. 4.

[11] Словарь древнего славянского языка составленный по Остромирову евангелию / Сост. А.В. Старчевским. – СПб., 1899. – С. 795.

[12] Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка / Под ред. И.А. Бодуэна-де-Куртенэ. – СПб.-М., 1909. – Т. 4. – Стб. 561.

[13] Срезневский И.И. Материалы для словаря древне-русского языка по письменным памятникам. – СПб., 1912. – Т. 3. – Стб. 530.

[14] Этимологический словарь русского языка / Сост. А. Преображенским. – М., 1910-1914. – Т. 2. – С. 392.

[15] См.: Байки в українській літературі XVII-XVIII ст. / Підг. тексту В.І. Крекотня. – К., 1963. – С. 116-119, 121-122.; Южнорусские летописи, открытые и изданные Н. Белозерским. – К., 1856. – Т. I. – С. 154.; Літопис Самовидця / Підг. Я.І. Дзири. – К., 1971. – С. 98, 151.

[16] Фасмер М. Этимологический словарь русского языка / Пер. с нем. и доп. О.Н. Трубачева. – М., 1987. – Т. 3. – С. 770.

[17] Miklosich F. Etymologisches wörterbuch der slavischen sprachen. – p. 325.

[18] См. об этом: Котляревский А.А. О погребальных обычаях языческих славян // Котляревский А.А. Сочинения. – СПб., 1891. – Т. III. – С. 125.; а также у Fischer A. Zwyczaje pogrzebowe ludu polskiego. – Lwów, 1921. – S. 375-393.

[19] Сравни работу: Gieysztor A. Mitologia Słowian. – Warszawa, 2006. - S. 259-260.

[20] Соловьев С.М. Сочинения. – М., 1988. – Кн. I. История России с древнейших времен. – Т. 1-2. – С. 102.

[21] Brükner A. Słownik etymologiczny języka polskiego. – Warszawa, 1985. – S. 518.

[22] О термине «skórka» можно узнать у: Brencz A. Polska obrzędowość pogrzebowa jako obrzęd przejścia // LUD. – 1987. – T. 71. – S. 224.

[23] Свод древнейших письменных известий о славянах. – М., 1995. – Т. II. – С. 27.

[24] Ibn Fadlan. Kitab // Zródła arabskie do dziejów słowiańszczyzny / Opracowali: A. Kmietowicz, F. Kmietowicz, T. Lewicki. – Wrocław, 1985. – S. 111, 204, kom. 486.

[25] Котляревский А.А. О погребальных обычаях языческих славян. – С. 102-104.

[26] Kosmůw Letopis český / Přeložil W.W. Tomek. – W Praze, 1882. – S. 106.

[27] Полное собрание русских летописей. – Л., 1926. – Т. I. Лаврентьевская летопись. – Вып. 1. Повесть временных лет. – Стб. 57.

[28] Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. – СПб., 1914. – С. 374.

[29] Kadłubek V. Historya Polska. – Łowicz, 1803. – S. 22-24.

[30] См.: Kronika Marcina Galla / Opracowal Z. Komarnicki. – Warszawa, 1873. – S. 39.; Monumenta Poloniae Historica / Wydał A. Bielowski. – Lwów, 1864. – T. I. – P. 395-396.

[31] См.: Kronika Polska przez Dzierswę. –Warszawa, 1823. – S. 43-46; «Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI-XIII вв. / Под ред. В.Л. Янина. – М., 1987. – С. 61-62; и др.

[32] Petrow A. Lud ziemi Dobrzyńskięj, jego charakter, mowa, zwyczaje... // Zbiór wiadomości do antropologii krajowęj. – Kraków, 1878. – T. II. – S. (30).

[33] Сахаров И.П. Сказания русского народа: Народный дневник. Праздники и обычаи. – СПб., 1885. – С. 192-193; 225-226.

[34] Mund S. Travel Accounts as Early Sources of Knowledge about Russia in Medieval Western Europe from the mid-Thirteenth to the early Fifteenth Centuries // The Medieval History Journal. – 2002. – Vol. 5, 1. – p. 117.

[35] Этимологический словарь славянских языков / Под ред. О.Н. Трубачева. – М., 1983. – Вып. 9. – С. 80-81.

[36] Pasquali G. Nuovo dizionario piemontese-italiano ragionato e comparato alla lingua comune. – Torino, 1870. – p. 552.

[37] Mund S. Travel Accounts. – р. 117.

[38] См.: Львов А.С. Лексика «Повести временных лет». – М., 1975. – С. 127-128.

[39] Mund S. Travel Accounts. – р. 117.

[40] Виноградов В.В. Слово и значение как предмет историко-лексического исследования // Вопросы языкознания. – 1995. – № 1. – С. 24.

[41] См.: Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. – М., 1994. – С. 274-275.; Рыбаков Б.А. Язычество древней Руси. – М., 1987. – С. 87.

[42] Виноградов В.В. Слово и значение... – С. 24.
Изображение
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#58 Яробор » 4 сентября 2018, 4:10

Ветки.

"Обычно на ветки под ногами участники похоронной процессии внимания не обращают, они – нечто неизбежное, не стоящее внимания в столь тягостную минуту. Тем любопытнее обнаружить, что иногда и их наделяли символически негативным значением, как многое из того, что имело отношение к смерти и погребению: Гомельская обл., Речицкий р-н, г. Рогачев «па плачкам нельзя хадзiць, бо будуць балець ногi» (На берегах, С. 157), Нижегородская обл., Дивеевский р-н, д. Липовка «Нельзя, говорят (наступать на еловые ветки). Вот если идешь, покойника провожашь, смотришь, чтоб не встать. Батюшка не велит. По Божьему Писанию, наверно, чтоб святых не обижать» (ФДР, № 1369), Пермская обл., Кишертский р-н, д. Верхняя Меча «На еловые ветки наступать нельзя, человек вот заболеет и умрет. Это дорожку застилают умершему» (Подюков 2008, С. 138)".
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3560
Сообщения: 14261
С нами: 5 лет 3 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#59 Яробор » 27 сентября 2018, 13:34

Переворачивание предметов в славянском погребальном обряде.

Отец мой, Илья Ильич Толстой, как мне помниться с детства, не мог видеть перевернутой буханки или булки хлеба на столе и всегда говорил, что класть хлеб верхней коркой нельзя, «а то покойник в доме будет». Я твердо воспринял этот запрет от отца, как и ряд других правил его религиозного и бытового уклада, но внутреннего его смыла, семантики долго не понимал.

Одним из важных, едва ли не кульминационным моментом славянского погребального обряда является вынос покойника из дома, начало его посмертного «странствования». Порог дома оказывается главным рубежом, отделяющим умершего от его дома, семьи и земной жизни.

После перехода этого рубежа возврат покойника в дом нежелателен и опасен, кроме особых поминальных дней, когда «родители» (покойники) приглашаются в дом к столу. Переход покойника в другой мир обозначается действием переворачивания самого покойника или предметов, так или иначе связанных с ним. При этом под переворачиванием имеются в виду разного рода пространственные обращения; как по вертикали (сверху вниз, с ног на голову, вверх дном и т.п.), так и по горизонтали (справа на лево, с запада на восток) или по линии внутри—снаружи (выворачивание наизнанку).
В период агонии, чтобы ускорить и облегчить умирающему переход в мир иной, умирающему клали на земляной пол (на солому или на землю) и меняли при этом его положение тела так, чтобы ноги приходились там, где была голова, а голова—там, где были ноги. Обряд положения на землю известен у многих индоевропейских, семитских и других народов. В сочетании с переворачиванием он зафиксирован в Западной Сибири в районе гор. Заечар, где ещё важно было положить покойника параллельно с потолочными балками, но надо полагать, он известен и в других славянских зонах.
Следует отметить особый статус колдуна как человека, породнившегося с нечистой силой и как бы превратившегося в неё. Его перевернутость постоянна, но невидима. Так, по материалам Тенишевского архива, использованным С. Максимовым, в Пензенской губ., чтобы выявить и изобличить колдуна, пользовались тремя средствами—вербной свечой, осиновыми дровами и рябиновым прутом. Если зажечь умеючи (фитилем снизу) приготовленную свечу, то колдуны и колдуньи покажутся вверх ногами; если истопить в Великий четверг печь осиновыми дровами, то колдуны придут просить золы и если на пасхальную заутреню взять рябиновую палочку, то будет видно, как колдуны стоят задом к иконостасу.
При погребении колдуна переворачивают и в тех случаях, когда других покойников переворачивать нельзя. Так, в Вологодских краях колдун перед смертью велит не выносить его в избу, если он умрет в поле, а если умрет в избе, выносить из избы не ногами вперед «по обычаю всех православных», а головой вперед, и у первой реки, заблаговременно остановившись, перевернуть в гробу навзничь, и подрезать пятки и подколенные жилы. Эти действия против вурдалаков известны и у южных славян.
Переворачивание лавок, табуреток или стульев, на которых в доме стоял гроб, известно в разных славянских традициях. Так, на русском Севере тотчас по выносе покойника из избы оставшиеся дома «перекубыривали» (опрокидывали ножками кверху) лавки, а затем мели и мыли пол, двери, окна, притом мести пол следовало от места, где лежал покойник, к порогу, а не иначе. У хорватов-кайкавцев, живущих севернее Загреба в момент, когда нужно выносить покойника из дома и со двора, домашние стараются на мгновение присесть на табуретки или стулья, на которых стоял гроб с покойником, но те, кто выносят гроб, и другие стоявшие у гроба предупреждают их тем, что переворачивают табуретки. За процессией с гробом льют воду, «чтобы мертвец не возвращался». Черногорцы из племени Кучи до недавнего времени снимали с петель входные двери и переворачивали их, если в семье, где вымирало мужское потомство, скончался молодой мужчина. В России в новгородских деревнях и селах до недавнего времени, когда из избы выносили покойника, крестили дверь и «валили», переворачивали табуретки, на которых стоял гроб.
Многие славянские местные традиции до недавнего времени соблюдали ритуал несения покойника до кладбища на руках, на носилках, на палках. Но в тех местах, где везли покойника на телеге или на санях даже в летнее время (а такой способ похорон на санях считается весьма древним), встречался обычай переворачивания телеги и саней после похорон. Так, на юге-востоке Польши в зоне гор. Санока и Красна воз, на котором везли покойника переворачивали во дворе и так оставляли до следующего дня. То же самое делали на юге Польши на реке Рабе, полагая, что «иначе на телеге будет тяжело ездить», т.е. она будет очень тяжелой. В середине 19 в. в гор. Вельске Вологодской губернии покойника возили к церкви зимой и летом на дровнях, которые потом, на обратном пути, недалеко от дома оставались до сорокового дня опрокинутыми вверх полозьями и с обернутыми назад оглоблями; при этом верили, что «до сорокового дня мертвец каждоношно приходит к дровням, на коих везен был на кладбище, намереваясь ехать домой, но найдя оглобли обороченными, возвращается в могилу».
Помимо переворачивания лавок, стульев, табуреток, дверей, телег, саней в славянском погребальном обряде известно и переворачивание посуды. Это действие может быть связано с выливанием воды и тушением огня в момент смерти в доме, как видно из свидетельств священника о. Дмитрия Булгаковского. Он пишет о воззрении полещуков, по которому человек умирает от капли смерти, падающей с косы, находящейся в руках антропоморфной смерти. По тем же воззрениям, душа человека после смерти «погружается, ли, как говорят, полошется в воде, находящейся в доме, и тем оскверняет её. Напившийся той воды в скором времени умирает, вследствие чего перед смертью больного домашние выливают воду на двор и самые сосуды, в которых была вода, перевертывают вверх дном».
Однако, как показывает материал, переворачиванию сосудов может даваться и другая мотивация. Так, по материалам П.В.Шейна, на той же Пинщине в Радчицкой волости в конце 80-х годов 19 в. соблюдался обычай, по которому «за гробом несут в горшке святую воду, которой батюшка окропляет могилу, а что остается, то её там же выливают, а сам горшок, перевернув вверх дном, оставят в головах покойника сверху могилы. Это, говорят, для того, чтобы ему на том свете было чем пить воду».
В наше время у славян, вероятно, только в сербской среде, и то достаточно архаической, сохранился кое-где (Босния, Поморавья) обычай носить в виде траура вывороченную верхнюю одежду. Так, в центральной Боснии в Високской Нахии в трауре носили черное—вывороченную верхнюю одежду, чаще всего «джечеру» (безрукавку), но на голове имели белый «чембер» (повойник) под черным платком, а мужчины—вывернутые наизнанку «джемадан» (куртку) или «гуневицу» (кафтан).

Источник: Толстой Н.И. Переворачивание предметов в славянском погребальном обряде.
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"


Вернуться в «Славянская традиция»

Кто сейчас на форуме (по активности за 5 минут)

Сейчас этот раздел просматривают: 1 гость